— Видишь ли, вечером поговорить нам не удастся, — спокойно, почти равнодушно сказал Виктор, и этот тон удивил Чередника, ждавшего презрительных, полных негодования фраз. — Давай будем говорить коротко… Есть у тебя желание быть библиотекарем в мужском общежитии?
— Библиотекарем?!
Всего ожидал Михаил, но к этому он не был готов. Он растерянно смотрел на Виктора.
— Ну да, — подтвердил Виктор, уловив замешательство во взгляде Чередника. — Коменданту трудновато, работы у него и без этого хватает, да и к тому же заведовать библиотекой нужно человеку, любящему книги, а Груздев — ты сам это знаешь — не очень-то жалует их. Подумай, и если согласен, принимай библиотеку. Ну, а если не хочешь — неволить не буду. Хорошенько подумай, позднее скажешь мне, ладно? А вечером или завтра днем мы с тобой обсудим, с чего начать.
— Там… видно будет, — только и нашелся ответить Чередник, но его хмурый вид не обманул Виктора. Лобунько понял, что его предложение чем-то задело Чередника.
«Будешь, будешь работать, — радостно дрогнуло сердце Виктора, но он тут же упрекнул себя: — Рано, рано радоваться. Это лишь начало, что дальше будет — вот о чем надо подумать».
Виктор поднялся на второй этаж, чтобы поговорить с Леней Жучковым и Надей о сегодняшнем вечере. А Михаил Чередник долго еще обеспокоенно размышлял о том, что ему сказал Виктор, но все больше приходил к мысли, что в этом предложении вовсе нет никакого подвоха со стороны воспитателя, как подумалось сначала. Но… значит, простил Лобунько вчерашнюю пьянку?
Михаил усмехнулся. Нет, не таков Лобунько, чтобы пойти на это. В чем же тогда дело?
Впрочем, теперь, когда стало ясно, что воспитатель ничего плохого не замышляет, уже не очень-то и хотелось доискиваться причины. Михаил стал думать о той интересной работе, что предложил ему Лобунько.
Вернувшись в общежитие после работы, увидел, что Петро Киселев, помятый, припухший, все еще валялся на койке. Но Михаил ничего не рассказал своему товарищу о разговоре с воспитателем, заранее представляя кислую гримасу на лице Петра.
— Башка трещит, Мишка, — пожаловался тот. — И денег — фью!.. Опохмелиться бы…
Михаил после раздумья молча протянул Петру двадцатипятирублевую бумажку.
— О, вот это здорово! — глаза Киселева заблестели. Он вскочил с койки и, торопливо одеваясь, бросил Михаилу: — Ты живей умывайся, да и пойдем.
— Не пойду я, — поморщился Михаил. — Некогда… Да и не хочу…
— Брось, Мишка, — махнул рукой Петро. — От водки еще никто не отказывался.
— Нет, нет, не пойду, — перебил Чередник. — А ты иди…
Да, ему не хотелось, чтобы Петро был в общежитии сейчас, когда вот-вот зайдет воспитатель и заговорит с ним, Чередником, о библиотеке. Потому и отдал последние деньги, не оставив себе ни копейки, хотя получка — только послезавтра.
«Как-нибудь обойдусь», — решил он, когда Петро скрылся за дверью, и облегченно вздохнул, подумав, что ему и действительно не хочется идти сегодня с Киселевым выпивать.
22
Первым увидел игрушки Валерик. Он радостно вскрикнул, сполз с койки, бросился к ним. Малыш уже так наскучался без своих мишек, машин, кубиков, оставшихся там, в родном городе, что не обращал сейчас на мать никакого внимания.
А она привстала на постели, удивленно глядя в угол, и сразу поняла: игрушки привез Виктор. Да, да, он вернулся поздно ночью, а сейчас, наверное, уехал снова, но и занятый своей работой, отнимающей у него так много времени, он не забыл о Валерике… Теплое чувство благодарности охватило Валю; постепенно вырастало какое-то странное ощущение: будто Виктор здесь, в доме; казалось, он сейчас войдет из соседней комнаты и добродушно улыбнется ей, кивнет на Валерика и тепло скажет: «Видишь, как он рад? Это я о нем позаботился, не только ради тебя, но и ради самого малышки… Ты ведь словно забыла о нем, Валерке, тебе важнее кажется сейчас собственное горе…»
Это так явственно пронеслось в голове Вали, что она испуганно оглянулась и вскочила с постели, торопливо одевая платье. Затем Валя присела на пол, устланный домоткаными разноцветными половиками, и, рассматривая игрушки, начала забавлять ими Валерика.
— Мое! — сердито крикнул малыш, когда она шутя забрала у него коричневоглазого мишку.
— Нет, наше! — засмеялась Валя, и ей было приятно это «наше». Это значит, и Валерика, и Вали, и Виктора…
Нет, она еще ничего не решила для себя, и сейчас, возясь безмятежно с сыном, ей и не хотелось ни о чем думать, что-то решать. Хотелось вот так бездумно отсечь все заботы, пусть все идет так, как сейчас, разве это плохо?