— Слышь, Володька, опять свою песню за вел? Перестань.
Храп прекращается, но ненадолго.
Спят ребята. А Петро не может уснуть. Словно из каленых прутьев подушка под головой, скомканное одеяло лежит в ногах, но все равно жарко.
«Как они, черти, спокойно так отхрапывают, — морщится Петро, прислушиваясь к ровному дыханью ребят. — Хоть бы часа четыре поспать, а то опять перед рассветом сморит…»
Петро, мысленно ругаясь, поднимается на койке.
Стараясь ни о чем не думать, сидит Киселев пять, десять, двадцать минут. Он надеется сразу после долгого бодрствования упасть на подушку и, пока она не накалилась, уснуть. Ухо чутко улавливает храп Володьки Жукова, и теперь началось напряженное ожидание, когда же Зарудный зашумит на него: «Перестань!»
Так и есть.
— Слышь, Володька, перестань.
«Ни черта мне не уснуть! — зло решает Петро и, найдя папиросы, одевается. — В коридоре с этими новыми порядками курить нельзя. Покурю в красном уголке, там теплее».
В красном уголке свет. Киселев открывает дверь и невольно делает движение назад: там сидит и что-то пишет Николай Груздев. Петро захлопнул дверь и зашагал по коридору.
Вновь потекли мысли обо всем, связанном с комендантом и воспитателем. И это неприятные, тревожные мысли. Чувствует Петро, что так дальше продолжаться не может, что ему необходимо — это пронизывает все яснее, настойчивее все мысли — искать и найти какой-то спасительный выход. Но где он, этот выход?..
Долго курит Петро, а сна все нет.
«Эх, Михаила бы уговорить хотя бы на целину поехать, вдвоем-то веселей, да и в обиду себя не дали бы, — вздыхает Петро, но тут же хмурится: — Куда уж там. В гору пошел он, поручения разные, дурень безмозглый, выполняет и рад. А ты наберись смелости да скажи, как я: «Нет, не буду! Не нужна мне эта игра в ручейки».
И тут Петро вспоминает о подставках для телевизоров.
«А что если сделать эти подставки и… на глазах у воспитателя подарить их кому-нибудь, — родилась вдруг озорная мысль, но Петро тут же отогнал ее: — Ерунда это. Ему не досадишь, он такой твердолобый. А материал, тот что лежит в котельной Дворца, подошел бы. Надо будет забрать его, а то вчера полдня там Жучков крутился, как бы не раскопал…»
Тонкие дубовые жалины Петро сэкономил на работе и припрятал в котельной. Вынести их он всегда сможет, только сторож Никита Александрович позволит ли забрать поздно вечером. Сторож явно благоволит к Петру, потому что начал строиться в Михеевке, а о талантах Киселева он знает и, конечно, со временем обратится за помощью.
«Эх, черт, да я их сейчас вынесу, заховаю где-нибудь в степи, лучше и не придумаешь, — внезапно решил Киселев. — Жучков их не увидит как своих ушей».
Холодный ветер враз забрался под пиджачок, охватил разгоряченную голову и шею, и Петро заколебался: «На кой я буду возиться с жалинами ночью, да еще в такую холодину?» Но до Дворца недалеко, и Петро смело двинулся под порывы хлесткого ветра. Неожиданно он видит перед собой человека, вышедшего из-за аллеи, преградив ему дорогу. Петро отскакивает назад, на ходу выхватывая нож, но слышится негромкий знакомый голос:
— Петро… Киселев!
Это Илья Антонович Крапива, но почему он здесь в такой поздний час? Хотя это не так уж и странно для такого человека, как Крапива.
А тот быстро подходит и прямо говорит:
— Полчаса раздумываю, как вызвать тебя. Пошли!
И на ходу кратко поясняет, зачем нужен Петр.
Неприязненное чувство охватывает Киселева. Он с холодной злостью вспоминает о том вечере, когда согласился на предложение Крапивы. Где-то в глубине сознания колет ядовитая мысль: через полчаса ты будешь, озираясь, как волк, нагружать чем-то машину тут вот, на том месте, где ты работаешь, а куда, зачем, для чего, для кого все это делается — ты и понятия не имеешь, ты — как глупая овца… На какой черт тебе все это?»
— Стой! — тихо командует Илья Антонович, когда в темноте рядом вырастает огороженная дощатым забором громада Дворца. Оба замерли, прислушиваясь и зорко поглядывая по сторонам. Тишина. Только сильней, казалось, засвистел ветер в ажурных сплетениях башенных кранов. Неожиданно Петром овладевает дикое желание ударить ножом выдвинувшегося вперед Илью Антоновича и бежать, бежать отсюда, пока воровство еще не совершено. Словно поняв его мысли, Крапива отодвигается в сторону:
— Иди!
Петро машинально оглядывается и вздрагивает: в нескольких шагах безмолвно стоят три человека. «Это и есть… те самые… — мелькает в голове. — Эх, живоглоты, сейчас бы на вас милицию…»