— Все нормально, Джеррод. Просто мне нужно было, чтобы ты это сказал.
Джеррод смотрит на него в оцепенении, а Майк продолжает:
— Ты многого не знаешь в этой истории. Отец никогда тебе об этом не рассказывал, но теперь пора услышать правду.
— Какую? — тихо и недоверчиво спрашивает Джеррод.
— Сядь. — Майк усаживает его и подкатывает свое кресло ближе к Джерроду. — Я знаю, что ты слышал, как столкнулись машины, Джеррод. Знаю, что ты увидел ее горящую машину и помчался к месту аварии. Знаю, что ты получил ожоги, пытаясь вытащить мать, что видел, как она гибнет в огне. Я не могу стереть эти страшные воспоминания из твоей памяти. Но, сынок, у твоей мамы были нелады с психикой. Она страдала эмоциональным расстройством и принимала сразу несколько лекарств, выписанных разными врачами. И два лекарства из ее набора вообще глотать одновременно не стоило, потому что от этого возникают опасные побочные эффекты — неспособность принимать правильные решения и галлюцинации.
— Галлюцинации? Как… как от ЛСД?
— Если не хуже. Человек может при этом видеть то, чего нет, или не видеть того, что есть. Светофора, например. Она ведь пролетела на красный свет.
— Я этого не знал.
— Естественно, ты не знал. А твой отец считал, что, если он тебе все расскажет, ты еще сильнее обозлишься, решишь, будто он клевещет на твою маму.
Наступает долгое молчание, Джеррод вглядывается в лицо Майка, пытаясь понять, не лжет ли он.
— Но и это еще не все, Джеррод. В тот день Джули уже ехала из школы домой — твой отец попросил своего знакомого забрать ее, но втолковать это твоей маме не смог. У нее был приступ паранойи, она решила, что он врет. И хотя ее предупреждали, что ей нельзя садиться за руль, она все равно выехала из дома.
— Я помню, как отец позвонил домой, но, по словам мамы, он сказал, что не поедет за Джули.
— Да, правильно. Он не собирался ехать за ней, потому что Джули уже везли домой, понимаешь?
— Он говорил, что… Он пытался рассказать мне кое-что из этого, но я ему не поверил.
— Позвонив домой, твой отец умолял ее уяснить, что́ он ей говорит. А когда понял, что с ней творится что-то неладное, махнул рукой на дела и понесся на машине домой — счастье еще, что ты не потерял в тот день их обоих.
Джеррод ошеломленно качает головой:
— Но откуда вы-то все это знаете?
— Несколько лет назад твой отец, сидя там, где сидишь сейчас ты, рассказал мне все, от начала до конца. Он чувствовал себя виноватым из-за того, что не знал о ее двойных и тройных рецептах. Понимаешь, таким людям, как он, ты и я, вечно кажется: если что-то происходит на наших глазах, так это наша вина. Особенно когда дело касается женщин, потому как мы обязаны их защищать.
Джеррод сжимает руками голову:
— О господи, я не послушал его, а теперь…
— Послушай, я думаю, его вернут на Землю. Я очень на это надеюсь, надейся и ты. И еще одно. Джеррод, с тобой происходит вот что: ты винишь самого себя, и винишь сильнее, чем его. В глубине души ты считаешь, что, если бы ты был расторопнее и сильнее, ты вытащил бы ее из той машины, не дал погибнуть в огне. Знаешь, почему я в этом уверен? Потому что ты мужик, а у нас, у мужиков, голова работает именно так. Особенно когда мы думаем о наших матерях. Сынок, ты ничего не мог сделать. Она находилась в клетке из покореженного металла.
— Я… я видел ее взгляд… У нее двигались губы… Она кричала…
Единственный дедушка, какого он когда-либо знал, садится рядом, обнимая внука за плечи, притягивая к себе, и Джеррод дает наконец волю слезам.
На борту «Бесстрашного», 16 ч. 04 мин. по тихоокеанскому времени
По Соединенным Штатам снова ползет так называемый «терминатор» — линия, отделяющая свет от темноты. Но Кипу все-таки приходится взглянуть на часы, чтобы понять: прошло уже двое суток с того момента, когда он должен был вернуться на Землю. Остается еще двое суток — прежде чем ему станет нечем дышать.
Да и с мертвым пилотом скоро возникнут проблемы. Тело, пролежавшее двое суток при комнатной температуре, уже миновало стадию трупного окоченения, и хотя Кип упаковал его в пластик, он опасается, что вскоре придется вдыхать запах разложения.
Кипа снова притягивает к себе клавиатура. Он не очень доволен тем, как выглядит на бумаге его жизнь. В виде летописи она стала совсем заурядной, и Кип уже несколько раз ловил себя на мысли, что надо бы приукрасить ее, добавить остроты…
Впрочем, нельзя не признать того, что жизнь сама заставляет Кипа честно рассказывать о событиях, о которых на Земле он предпочел бы помалкивать.