Воспользовавшись этим, он позвонил Нильсу, чтобы узнать, как идут дела. Тот оказался дома, смотрел по телевизору футбол. Судя по доносившимся словам комментатора, одной из играющих команд был «Челси». Нильсу удалось поговорить с Дереком Грейлингом, по словам которого, в группе деривативов дела шли просто великолепно. Год снова обещал быть рекордным. Они изыскивали все новые и новые способы обдирать своих клиентов, которые появлялись в изобилии. Самые крупные операции проводились с фондом «Тетон». Если верить Грейлингу, то Джен, так же как и сам Карр-Джонс, не имел к ним никакого отношения. С фондом работал только Перумаль. Каких-либо грязных слухов в связи с уходом Тессы Нильс не услышал. Это была обычная история: девица ушла из крупного инвестиционного банка в менее престижное заведение (в какой-то банк в Стокгольме) ради более высокого поста и гарантированных бонусов. Кальдер поблагодарил Нильса и попросил продолжать, несмотря на то, что тот не проявлял ни энтузиазма, ни оптимизма в связи этим расследованием – парень не верил, что удастся раскопать нечто новое.
Кальдер был разочарован. Если в группе деривативов что-то и происходило (в чем он ни на йоту не сомневался), то это было запрятано так глубоко, что Нильс не смог ничего узнать. Кроме того, Тарек, видимо, заблуждался, полагая, что Карр-Джонс и Тесса разругались.
В девять пятьдесят пять, когда Алекс был готов позвонить наверх и отменить встречу, дверь лифта открылась и из кабины вышла высокая стройная блондинка. Она огляделась по сторонам и, заметив его, виновато улыбнулась:
– Алекс? Простите за опоздание. Вам не следовало меня ждать.
– Все в порядке, – ответил Кальдер. – Засиживаетесь допоздна?
– Хотелось бы заканчивать пораньше. Но в последнее время это случается все реже и реже. Простите, я думала освободиться к девяти, но пришлось ждать комментариев из Чикаго. Однако полагаю, вам это совсем не интересно.
– Не хотите ли выпить бокал вина или чего-то еще?
– С удовольствием. Здесь за углом есть хорошее местечко. Пойдемте. Я вам покажу.
Местечко за углом оказалось небольшим и практически безлюдным. Кальдер взял у стойки два бокала белого вина и отнес к столику.
Сэнди была на удивление привлекательной: высокие скулы, ясные голубые глаза, непринужденная грация. Судя по облику, ей было лет тридцать или чуть меньше.
– Джен упоминала о том, что вы настоящий трудоголик.
– Да. Работы масса, – ответила Сэнди. – Здесь даже хуже, чем в Нью-Йорке. А там, как мне казалось, был полный завал. Но скоро все кончится.
– Вы возвращаетесь в Штаты?
– Я уеду из Лондона на следующей неделе, если будет закрыто дело, над которым сейчас работаю. После этого я на пару недель возьму отпуск, а затем снова примусь вращать нью-йоркские жернова. Я честно оттрубила здесь свои два года.
Кальдер почувствовал разочарование, что было по меньшей мере глупо.
– Джен трудилась изо всех сил. Не знаю, сколько раз мне приходилось ее поддерживать. Кстати, я должна была встретиться с ней в тот вечер, когда она…
Конец фразы повис в воздухе.
– В тот вечер, когда она умерла?
– Да. Джен хорошо меня понимала. Очень хорошо. Я думаю, что у нас обеих была самая скверная работа во всем Лондоне, и мы с наслаждением рыдали друг у друга на плече.
Светлые волосы упали на глаза Сэнди, но она не сделала попытки отбросить их со лба.
– Как вы познакомились?
– Мы с ней учились вместе в средней школе в пригороде Нью-Йорка. Мы одноклассницы, но особой близости в то время между нами не было. Когда меня перевели в Лондон, наш общий одноклассник посоветовал мне встретиться с Джен. Так она стала моей единственной подругой. За пределами родной фирмы «Трелони Стюарт», естественно. Мы с ней проводили вместе много времени.
– У нее в Лондоне было мало друзей, если я не ошибаюсь.
– Мало. И она никак не могла взять в толк почему. Я думаю, что Джен была достаточно общительным человеком, или, скажем, была таким раньше. Но после того как она приехала сюда, все изменилось. Я не знаю, что стало причиной этого: недружелюбные коллеги или ее ужасный босс.
– Джастин Карр-Джонс?
– Да. Он делал все, чтобы уничтожить ее уверенность в себе. Я не уставала твердить, что ей не следует терять веру в себя. Она была умницей, и общаться с ней было очень приятно. Иногда мне казалось, что Джен к моим словам прислушивается. Но затем работа снова повергала ее в уныние. Если бы я смогла встретиться с ней тем вечером, то она, возможно, не… Одним словом, вы понимаете.
– Я вовсе не уверен, что она покончила с собой, – вставил Кальдер.
– Что вы хотите этим сказать?
– А вы не догадываетесь?
– Не знаю, – вздохнула Сэнди. – В то время я тоже в это не поверила, но полиция провела дознание, и я была вынуждена согласиться с результатом.
– Почему вы вначале решили, что самоубийства не было?
– Я видела ее в последний уик-энд перед смертью. В воскресенье мы с ней ходили в кино. Иногда случается, что в воскресные дни я не работаю. Она очень резко отзывалась о Джастине… как там его. У нее имелся какой-то план мести, способный его по-настоящему уязвить. И Джен не терпелось привести этот план в действие. Она не казалась мне человеком, у которого не осталось никаких надежд.
Слова Сэнди очень заинтересовали Кальдера.
– Вы, случайно, не знаете, в чем заключался ее план?
– Нет. Она мне не сказала. Он имел какое-то отношение к этому парню из хеджевого фонда… ну, как его… французу, человеку, который обрушил евро.
– Его имя – Мартель? Жан-Люк Мартель?
– Точно.
– Она не говорила, какое именно отношение к нему имеет ее план?
– Нет. Во всяком случае, я этого не помню.
Итак, у Джен имелся план, способный доставить Карр-Джонсу серьезные неприятности. Кальдер припомнил их встречу в баре в Челси, когда он выразил сожаление о том, что у них нет рычагов воздействия на этого типа. В тот момент ему даже показалось, что его замечание породило у Джен какую-то идею. Она это отрицала, но что, если чутье тогда его не обмануло? Что, если она нашла какой-то способ прижать Карр-Джонса, так, как он прижал Кальдера и ее? В таком случае смерть Джен действительно явилась для Карр-Джонса, как сказал Перумаль, весьма своевременным событием.
Но какого рода давление она могла на него оказать? Это было нечто такое, что имело отношение к клиенту Перумаля Жан-Люку Мартелю. Но Нильс только что сообщил ему, что Джен, работая в группе деривативов, не занималась делами «Тетона».
– Я рассказала все это полиции, – прервала его размышления Сэнди. – Но они по-прежнему убеждены, что это самоубийство, не так ли? Так же как и коронер.
– Да. Кроме того, имелась предсмертное сообщение: «Прости, мам».
– Как страшно, наверное, получить подобное послание, находясь в тысячах километрах от дочери, – произнесла Сэнди. – Представляю, какой ужас испытала ее мать.
– Да. Женщина-детектив, с которой я говорил, проверяла мобильник Джен. Думаю, что обыкновенная записка на клочке бумаги показалась бы менее жестокой. В чем дело? Что случилось?
– «Прости, мам»… Джен написала бы «Прости, мама». «Мам» – это очень по-английски, а она, поверьте, была стопроцентной американкой.
Кальдер задумался. Он лихорадочно прокручивал в голове то, что сказала Сэнди.
– Вы хотите сказать, что тот, кто ударил ее по голове и вытолкнул из окна, мог набрать текст предсмертного сообщения? Да, это значительно проще, чем подделывать почерк в написанной от руки записке.
– А номер матери они могли легко найти в памяти телефона.