Болельщик справа от меня утверждал, что видел Вилли Мейса еще тогда, когда тот начинал. Этот парень показался мне интересным. Как и я, пришел один; он сообщил мне немало любопытного о девяти партиях игры. В любом случае рядом с ним мне было приятнее, чем дома у телевизора, где наверняка то и дело крутили рекламу макарон и растительного масла. Парень слева выпивал по банке пива после каждой партии, пока его не перестали продавать. После четвертого вбрасывания, пролив часть пива мне на брюки и башмаки, он взял сразу две банки, чтобы возместить потерю. Я был не в восторге от такого соседства, поскольку пришлось вдыхать пивной перегар, но я напомнил себе, что моя новая приятельница, если не благоухает виски, то источает запах пива, а вчерашний вечер я провел в низкопробном кабаке, полном застоявшихся винных испарений, и к тому же наслаждался каждой проведенной там минутой. Несомненно, у меня не было никаких оснований коситься на соседа, раз уж тому захотелось пропустить пивка, пока его любимая команда так здорово разделывала противника.
Сам я съел пару булочек с сосисками и выпил банку сока из корнеплодов с мускатной приправой. При исполнении гимна встал вместе со всеми, как поднимался и при перехвате мяча в седьмой партии, чтобы поддержать Охеду.
— Не сомневаюсь, что скоро они раздавят «Доджеров», — заверил меня новый приятель. — Относительно «Окленда», правда, можно еще поспорить.
Я заранее договорился с Виллой об ужине. Заскочив в гостиницу, побрился и переоделся, а затем отправился к ней. Она снова заплела волосы, а косы уложила надо лбом. Я сказал, что выглядит она замечательно.
Цветы все еще стояли на кухне. Они уже утратили свежесть, а некоторые даже осыпались. Когда я сказал ей об этом, она призналась, что ей хочется оставить их в вазе еще на день.
— У меня не поднимается рука их выбросить, — улыбнулась она.
Поцеловав Виллу, я почувствовал запах спиртного. Пока мы решали, куда пойти, она успела выпить еще одну рюмку водки. Нам обоим хотелось мяса, поэтому я предложил «Слейт» на Десятой авеню — там всегда подавали великолепные бифштексы. В этот ресторан часто ходят полицейские из Мидтауна и участков, что расположены неподалеку от колледжа имени Джона Джея.
Туда мы и направились. Нас посадили за столик рядом с баром. Никого из знакомых в зале я не заметил хотя при виде некоторых посетителей у меня появлялись смутные воспоминания. Почти каждый из сидевших здесь мужчин выглядел так, словно заглянул в ресторан по делам службы. Пожелай какой-нибудь безумец совершить налет на это заведение, его тотчас же окружили бы люди с револьверами. У многих они даже высовывались из карманов.
Я обратил на это внимание Виллы, и она прикинула наши шансы уцелеть в перекрестном огне.
— Несколько лет назад я не смогла бы спокойно сидеть в таком месте, — сказала она.
— Боялась бы попасть в перестрелку?
— Нет, опасалась бы, что меня застрелят преднамеренно. Мне все еще трудно поверить, что я встречаюсь с парнем, который работал полицейским.
— У тебя было много неприятностей с полицией?
— Ну, из-за копов я потеряла два зуба, — ответила она, показав два вставных резца, заменивших выбитые в Чикаго зубы. — Нас постоянно преследовали. Считалось, что мы ведем подпольную работу. Но мы подозревали, что ФБР имеет в нашей организации своего осведомителя. Не могу припомнить, сколько раз меня допрашивали агенты ФБР. Они подолгу беседовали и с моими соседями.
— Наверное, такая жизнь ужасна?
— Она граничит с безумием. Но разрыв с партией меня едва не убил.
— Тебя не хотели отпускать?
— Нет, не в этом дело. В течение многих лет участие в движении было смыслом моей жизни, а разрыв стал признанием того, что это время выброшено псу под хвост. К тому же я совсем не была уверена в том, что поступаю правильно. Мне казалось, что, отрываясь от партии, я теряю шанс участвовать в изменении мира. Знаешь, это и останавливало. Оставаясь в партии, я чувствовала, что делаю что-то важное, нахожусь на острие исторических событий.
Мы ужинали, не торопясь. Она взяла вырезку с печеным картофелем, а я заказал поджаренное на гриле мясо. Салат «Цезарь» мы поделили пополам. Покончив с порцией виски, она стала запивать ужин красным вином. Я сразу же осушил чашечку кофе, а потом снова и снова наполнял ее. Вилла попросила к кофе стопку арманьяка. Официантка, вернувшись, сказала, что в баре его нет. В конце концов сошлись на коньяке. Вероятно, он оказался совсем не плох, потому что, выпив рюмку, Вилла тут же попросила вторую.
Нам принесли счет на весьма впечатляющую сумму. Вилла захотела внести свою долю, и я не слишком долго сопротивлялся.
— В сущности, — заметила она, проверяя арифметические выкладки официантки, — мне бы следовало оплатить две трети суммы. А может, даже больше. Ты заказывал только кофе, я же — целое море спиртного.
— Ну, если хочешь, подсчитай, во что это обошлось.
— К тому же моя закуска дороже твоей.
Я сказал, что ей пора остановиться, а счет мы поделим пополам. Оказавшись на улице, она предложила пройтись, чтобы освежить голову. Для попрошаек время было слишком позднее, но некоторые все еще трудились буквально не покладая рук. Я вручил им несколько долларов. Укутанная в шаль женщина с безумными глазами была одной из тех, кого я облагодетельствовал. На руках она держала младенца, но ее второго ребенка рядом не оказалось, и мне страшно было думать о том, куда он мог подеваться.