На бедную девушку точно столбняк нашел. Только когда отец с казаками за дверь вышел, она слезами залилась. Я ее за руку в сторону отвел.
— Слушайте, мейн либес Кинд, — говорю ей шепотом, — вы знаете ведь, что у меня есть уже в России невеста; стало быть, на вас я во всяком случае не женюсь.
Заплаканные глазки на меня вскинув, она смятенным голосом лепечет:
— Так зачем же пастор?
— Затем, чтобы повенчать вас с Хансом. Бледные щеки ее огнем вспыхнули.
— С Хансом? Как же так?
— Я хочу избавить вас от Нидермейера. Или он вам милее Ханса?
— Ах, нет! Но мне все не верится… И отец ни за что не отдаст меня за Ханса…
— Отдаст. Отвечаю вам за то моим честным словом — словом русского офицера. Ступайте же и поскорее приоденьтесь.
Звучал ли мой голос так уверенно, или мое офицерское честное слово на нее так подействовало, но девушка отерла слезы и быстро удалилась.
«Ну, — думаю про себя, — либо пан, либо пропал».
Подхожу опять к Мамонову.
— Позвольте, — говорю, — генерал, доложить вам, что я еще в России столько хорошего про вас наслышался, что об одном только и мечтал, как бы попасть под ваше начальство.
— Вот как! Кто же вам говорил про меня?
— Аристарх Петрович Толбухин.
— Аристарх?.. Имя это мне в детстве еще как-то врезалось в память.
— Да Аристарх Петрович помнит вас именно маленьким мальчиком. Он был очень хорош с покойным вашим батюшкой, графом Александром Матвеичем. Уже в то время ведь вы отличались необыкновенными дарованиями, а потому и после Аристарх Петрович всегда интересовался вашей судьбой. Он рассказывал мне, как вы 21-го года были уже обер-прокурором сената, и все сенаторы пред умом вашим преклонялись; как, тем не менее, из любви к отечеству вы пожертвовали чиновной карьерой, чтобы на свои средства вооружить целый полк для изгнания Наполеона из России…
Грешный человек! Хоть я и повторял то, что слышал про Мамонова от Аристарха Петровича, но повторял одно достохвальное и с напускным жаром.
Цель моя была, однако, достигнута: видимо, польщенный, Мамонов благосклонно улыбнулся.
— Все это верно, — сказал он, — и жалею только, что раньше не знал вас…
— А уж я-то как жалею! В императорской квартире не могли указать мне, где находится ваш полк; а перед «битвой народов» под Лейпцигом атамак донских казаков граф Платов взял меня к себе…
— И там же, при Лейпциге, вы Георгия себе заслужили?
— Там.
— Могу вам только позавидовать! — вздохнул Мамонов. — Мне до сих пор не довелось еще сразиться с французами: с колбасниками-немцами все вожусь! Как это вы, скажите, так скоро с этой немочкой обручились? Когда вы сюда прибыли?
— Когда прибыл?.. Очень недавно… Отец ее из корысти, изволите видеть, совсем другого жениха ей наметил — богача-мельника…
— О!
— А дочка отдала уже сердце отцовскому буфетчику…
— Кому? Этому драчуну Хансу?
— Дрался он, ваше сиятельство, потому, что защищал даму своего сердца.
— Так, так. А вы отбили ее у обоих; пришли, увидели и победили? Veni, vidi, vici?
— Нет, она по-прежнему еще любит своего Ханса.
— Черт побери! Так как же вы все-таки решаетесь жениться на ней?
— Я и не женюсь: женится Ханс. Мамонов кулаком по столу треснул и еще раз нечистого помянул.
— Так вы, сударь, что ж это, меня все время только морочили?
— Морочил, — говорю, — генерал, виноват! Но иначе вы меня и слушать бы не стали. А ваше сиятельство — человек благородный, душевный. Теперь, когда вы меня выслушали и знаете, в чем дело, вы примете угнетенных под свое покровительство и их осчастливите.
— То есть кого?
— Да Лотте и Ханса. Пастор уже позван в церковь, а сами же вы ведь предложили себя девушке в посаженые отцы. За кого бы она ни вышла — не все ли вам равно? Была бы лишь счастлива; а лучшего мужа, чем Ханс, ей не найти.
Глядит на меня генерал, да вдруг как разразится — не гневною уже бранью, а раскатистым смехом:
— Ха-ха-ха-ха! Вот уж разодолжили, можно сказать! Ну, что ж, коли все так, как вы говорите, то отчего бы ее и не осчастливить?
И, обернувшись к стоявшим у дверей казакам:
— Привести, — говорит, — сюда того молодчика. Привели Ханса. Локти у него назад скручены, вид злобный — затравленного зверя. От лютого казачьего генерала он чаял, конечно, и лютую расправу. Ан, заместо того сей дикарь говорит ему с преблагодушной улыбкой:
— Вот что, Ханс: хочешь жениться на хозяйской дочке?
Тот задорно в ответ:
— И не стыдно вам шутить над беззащитным?! Расстреляйте и — конец!