Кошкина встала и направилась в ванную, сотрясая своей тяжелой поступью всю квартиру. В ванной она долго плескалась и временами оглушительно крякала. Затем принялась за молодняк. Сначала просто увещевала их, потом с диким грохотом перевернула раскладушки, на которых спали мальчишки. Откуда у меня раскладушки? Родители все никак не вывезут этот пережиток старины на дачу. Наконец Гришаня и Николаша проснулись и понеслись наперегонки умываться. Я высунула нос из-под одеяла: семь, без двух минут. На полтора часа раньше времени, когда я обычно вставала. Ужас. Тихий ужас. Или громкий?
Умываться Гришаня и Николаша пытались одновременно, визжа, крича и мутузя друг друга. В разгар помывочной процедуры к ним ворвалась Кошкина и дурным голосом заорала: «А ну угомонитесь! Что вы вопите как резаные — тетю Катю разбудите!» А «тетя Катя», дождавшись, когда гости наконец-то позавтракают и отбудут по своим делам, выползла из постели и, заварив кофе, принялась подбадривать себя мыслью, что «Кошкин дом» у меня не навечно. И кстати, на сколько? Будучи в полном ошеломлении вчера, я даже не поинтересовалась у Кошкиной, как долго продлится их оккупация.
Из Иринкиной комнаты не доносилось ни звука. Каникулы. Ребенок спит. А вместе с ней и Бренда. Золото, а не собака, в том смысле, что никогда не будет будить хозяев раньше того срока, который они сами себе наметили для пробуждения. И военные действия, которые развернула в нашей квартире Люсинда, не смогли изменить привычного хода событий. Я тихонько заглянула к Иринке. Точно. Дрыхнут. Может быть, еще все обойдется, подумала я, отправляясь на работу.
Не тут-то было.
— Кто, кто эти люди?!!
Павел орал в трубку так, что Ольга Аркадьевна, стоявшая на противоположном конце комнаты, вздрогнула.
— Где? — испугалась я.
— У тебя в квартире! Я заехал забрать пиджак, а там…
— О господи. — Я перевела дух. — Что ты так кричишь? Это Кошкина.
— Кто?!
— Люська Кошкина. Мы с ней вместе учились в институте.
— И что? — Павел по-прежнему звучал весьма накаленно.
— Они приехали в Питер…
— А ты-то тут при чем?
Ни при чем. Все верно. Но дело уже сделано, ведь так?
— Э-э-э… — замялась я.
— Зачем ты поселила их у себя?
— Я не селила, — промямлила я, — они сами… Приехали и заселились…
— Послушай, — Павел наконец-то сбавил тон, — детка, ты говоришь чепуху. Нельзя заселиться к кому бы то ни было без его согласия. Верно?
— Верно, — пробормотала я.
— И?
— Так вышло. — Я почувствовала, как к горлу подступают слезы.
— Ла-адно, — протянул Павел. — Проехали. Вечером что делаешь? Гостей развлекаешь?
Нет, поняла я, не развлекаю. Наоборот, готова бежать из дома куда глаза глядят. О чем и сообщила Павлу.
— Хорошо, — отозвался он деловитым голосом. — Я понял. Что-нибудь придумаю. — И мы распрощались.
— Проблемы? — спросила Ольга Аркадьевна.
— Есть немного, — ответила я. — Когда вокруг тебя куча людей, почему-то всегда проблемы.
— Это точно, — согласилась главбух. — Одному проще, — затем подумала и добавила: — Иногда скучнее, иногда грустнее, но в целом проще.
Вечером Павел повез меня в ресторан. О Кошкиной не вспоминал. Был внимателен, заботлив, но больше говорил сам, нежели слушал меня. И это тоже было новеньким в наших отношениях. Раньше болтала в основном я. Ему нравилось то, о чем я говорила и как говорила. В последнее же время он частенько перебивал меня, переводил разговор на темы, интересные ему, — словом, взял на себя роль ведущего в беседе. До Копенгагена это началось или после? Я порылась в памяти. До. Хорошо, а то у меня уже началась паранойя на тему «не-изменил-ли-Копенгаген-всю-мою-жизнь?».
Говорил Павел сегодня в основном о бизнесе. Тоска. Но я взяла себя в руки и изобразила внимание. Надо бы проявлять больший интерес к его работе. Это же главное занятие в его жизни. И если мы собираемся быть вместе, то я должна знать обо всем, что имеет для него значение, иначе какая из меня жена? Но мне было скучно. Я с трудом выношу, когда у человека всего-навсего один интерес в жизни. Не важно, в чем он состоит. Могу общаться только с теми, кто готов разговаривать обо всем. Или хотя бы о многом. А тут только и слышу: «партнеры», «налоги», «клиенты», «проекты» — скулы ломит от сдерживаемой зевоты. А может, это просто недосып из-за Кошкиных сказывается?
Павел привез меня домой почти в одиннадцать. Я тихонько отворила дверь. Я знала, что Иринки дома нет. Они с Брендой на время оккупации съехали к родителям. Оккупация же была в полном разгоре. Я нашла квартиру полностью преобразившейся. Везде лежали кошкинские сумки и пакетики, маечки и носочки, видеокассеты и туалетные принадлежности. Я сняла туфли, зашла в ванную и немножко помедитировала там, глядя на бегущую из-под крана воду.