— Ваше Величество, — снова заговорил Аш-Раэль, его голос был мягким, но сквозь него просачивалось неподдельное раздражение, — никто не оспаривает вашу решимость поддерживать порядок. Но разве не стоит прислушаться к мудрости и опыту вашего окружения? В конце концов, мы, как ваши советники и союзники, хотим лишь процветания Элтаэ. Не лучше ли было бы объединить силы, а не строить стены между нами?
К его словам присоединился Аб-Акра, который, склонив голову, добавил, словно поддакивая эльфу:
— Многие из нас считают, что необходимость в хранимой для императора становится всё более очевидной. Это могло бы укрепить вашу силу и умиротворить народ. Ваше величество, традиции не могут быть нарушены без последствий. — Голос дракона звучал обволакивающе, почти как шелест магии, проникающий под кожу, — Именно хранимая сможет стать той связующей нитью, которая успокоит и ваш внутренний зверь, и… настроения ваших подданных.
Этот тонкий намёк ударил по Дахору, как удар скрытого клинка. Зал снова погрузился в тишину, но теперь в этом молчании было не просто напряжение — это было молчание заговорщиков, которые, бросив карты на стол, выжидают ответ противника. Дахор почувствовал, как внутри его зашипел зверь, раздражённый самим упоминанием хранимой, словно этот вопрос был уязвимым местом, которое оппозиция теперь использовала, чтобы его уколоть.
После первого заседания, когда тьма спустилась на Иаркан и стены его личных покоев окутал ночной мрак, Дахор оказался наедине с тишиной и собственными мыслями. Окружённый холодом массивных каменных стен, он задумчиво стоял у окна, глядя на затянутый облаками ночной небосвод, и чувствовал, как внутри него нарастает странное беспокойство, не дающее покоя. Его зверь, угнездившийся где-то глубоко в душе, не успокаивался и тихо шептал, требуя «искру», ту невидимую связь, которая неожиданно пробудилась в нём рядом с Итоем.
"Почему именно он?" — эта мысль раз за разом прокручивалась в голове Дахора, словно заноза, которую невозможно вытащить. Он был готов списать свою реакцию на напряжение, на последствия стресса и звериную сущность, но что-то внутри него настаивало, что это было нечто большее. Ощущение странной близости и желания защищать, возникшее тогда в Академии, казалось нереальным, лишённым логики, но оно оставило глубокий след, как воспоминание о чём-то важном и утраченном близком.
Его зверь внутри шипел и скребся, словно пойманный в ловушку, повторяя в его мыслях одно и то же слово: «Иссскра… Иссскра…». Дахор стиснул кулаки, пытаясь сдержать эту нарастающую волну необъяснимой тяги, которая вызывала раздражение и боль. Он, Кровавый Император, не мог позволить себе подобные слабости. Однако зверь в нём был слишком силён, слишком древен и упрям, и его протесты становились всё громче, едва уловимыми шёпотами, эхом отдающимися в мыслях.
"Ты слишком много значишь для меня," — прошептал зверь внутри, выражая то, что сам Дахор не мог осознать или, возможно, боялся признать.
Наконец, он тяжело вздохнул и уселся в кресло, закрыв лицо руками, словно надеясь скрыться от навязчивых мыслей. Он пытался найти рациональное объяснение, но всё, к чему он возвращался — это мятежные настроения в Иаркане, заговоры знати и необходимость жестоких мер, чтобы удержать власть. Всё это давило на него, уводя в сторону от этой болезненной темы. Каждый миг, когда он отвлекался от своей власти и сосредотачивался на «искре», казался ему предательством.
В глубине души он понимал, что если бы у него была хранимая, как того требовали советники и магические фракции, это, возможно, избавило бы его от этой странной тяги. Он вспомнил слова Аш-Раэля и Аб-Акры, которые настаивали, что хранимая сможет связать его зверя с реальностью и уберечь его разум от возможной нестабильности. Но он слишком привык полагаться на собственную силу, и мысль о хранимой, кем бы она ни была, лишь добавляла ему ощущения уязвимости, которую он не мог себе позволить.
Эти размышления, однако, были прерваны очередным шёпотом зверя:
"Ты оссcтавил.. там... одна... Исccкра… Вернисccь…ссзабери"
Его руки дрогнули, и на мгновение он почувствовал, как сердце болезненно сжалось. Но он тут же подавил эту слабость, сконцентрировавшись на предстоящем заседании.
Поднявшись, он снова подошёл к окну и медленно выдохнул, пытаясь привести мысли в порядок. Он знал, что на следующий день оппозиция снова поднимет вопрос о хранимой, пытаясь пошатнуть его авторитет. Возможно, даже намекнут на события в Академии, зная, что это заденет его за живое. Он понимал, что если даст волю зверю или позволит себе хоть на мгновение забыть об осторожности, вся его власть будет под угрозой.