Так могло продолжаться и двадцать минут, и больше. Потому что психически ненормальные женщины долго не выдерживали сидеть на одном месте, а медицинские работники не могли с первого раза пересчитать пятьдесят бестолковых рыл, которых и считать-то было необязательно. Ибо куда же они денутся из закрытого на «сто замков» отделения, когда они и здесь не всегда могли найти дорогу в туалет или в свою палату.
— Я здесь лежу? — симпатичная Олечка по сто раз на дню подходила к каждой кровати и задавала женщинам этот вопрос.
— Нет, не здесь, пойдем, покажу, — ее отводила на место то одна больная, то другая, то третья. Но через несколько минут Оля вновь возвращалась.
— А где я лежу?
— Ты лежишь в другой палате. Вон там, — ее снова отводили, но она появлялась снова.
— Где моя кровать?
— Да нет здесь твоей кровати!
— А где же моя кровать? — у Оли от отчаянья выступали слезы на глазах, — где-то же есть моя кровать? Или нету?
К вечеру она могла «достать» кого угодно и тогда на следующее утро появлялась в чужих палатах с припухшим носом:
— А где я лежу, вы не знаете?…
… -Таблеточки пить, таблеточки! — неизменно звучало в отделении после пересмены.
— Тебе занять очередь? А тебе? — спрашивала у всех Люба Соловьева и торопилась получить лекарства раньше других.
— Нравится пить эти гадости? — Алекс становилось плохо от одной мысли о них.
— Конечно. Потом все становится по барабану. Я уже второй год взаперти сижу, знаешь, как меня все достало?
— Знаю.
— На, — сыпала медсестра в руку Алекс с десяток разнокалиберных, но одинаково «убийственных» психотропных таблеток.
— Не забудь подойти на уколы, — напоминала она.
…Потом, через некоторое время после приема лекарств, в палате неизменно появлялась огромная тучная Галя Караваева и с загадочной улыбкой произносила:
— Тать, таблеточти выпили, теперь пора потурить, — Галя не выговаривала букву «к», и оттого ее речь, и без того глупая и бессмысленная, приобретала какой-то забавно-мультяшный характер.
— Татя, ты уже турила? — подходила она к интеллигентной Кате, — ой, что-то так турить хочется. Мамта вчера сигарет приносила, но я уже все потурила. Теперь мамта тольто вечером придет. Придется до вечера не турить. Да, Татя?
Катя, прищурившись, смотрела на Галку, кажется, не совсем понимая, о чем идет речь.
— Татя, а что это у тебя под подуштой? — однако «добивала» ее Галя, — это не сигареты у тебя там лежат? Тать, если, сигареты, тат ты их там не держи, а то то-нибудь утрадет. Ой, турить надо, турить, а нечего! Да, Тать?
Катя, наконец, понимала, что надо этому тридцатипятилетнему «недорослю» и доставала из пачки сигаретку. Галя радостно бежала курить. Через секунду она возвращалась:
— Ой, уже потурила, еще хочется. Тать, у тебя больше нету сигарет?
Катя давала ей еще, но спустя мгновение, Галка вновь «вырастала» на пороге палаты:
— Турить…
— Да ты их ешь, что ли? Больше не дам!
Галка начинала реветь, потом убегала, под ее тяжелыми шагами полы начинали прогибаться, выть и гудеть, как струны плохо настроенной гитары, а через какое-то время в туалете раздавался звон разбитого стекла.
— Тю, блин, — кричала санитарка, — опять Галька окно разбила! Да что вам жалко ей сигарету дать?
— Да где ж ей наберешься, если она курит через каждую секунду? — возмущались женщины.
— Ну и хрен с вами, — зло резюмировала санитарка, — не я же буду, в конце концов, теперь свою задницу в туалете морозить. А ваших мне не жалко.
— Сидите теперь на унитазе с ветерком! — почему-то радостно добавляла медсестра…
…Алекс внезапно почувствовала, как ее голова «поехала — поплыла». Равновесие держать было трудно, ноги разъезжались в разные стороны, руки функционировали отдельно от туловища, не слушаясь команд «свыше», было тяжело дышать, а сердце выскакивало из груди.
— Е-мое, начинается, — делая глубокие вдохи, чтобы хоть чуть восстановить дыхание, пробормотала Алекс.
Она посмотрела на соседку, но в ее глазах лицо той неожиданно превратилось в отвратительную морду какого-то монстра. Он злобно кривлялся и корчил рожи.