— Ах ты … — сквозь зубы прошипела Алекс и замахнулась, чтобы «проехаться» «зверю» кулаком через все его противное рыло.
— Ты что, Алекс, охренела совсем? — заорало «чудище», — что я тебе сделала?
А Алекс стало казаться, что монстр хихикает над ней и плюется. Она сняла с ноги тапочек и запустила в соседку.
— А-а-а!!! — на крики женщины примчался медперсонал во главе с заведующей отделением.
— Привяжите! — пальцем указала «шефиня» на Алекс и, презрительно окинув взглядом палату, удалилась.
— Несите вязки, зовите мужиков! — тут же «зашуршала» медсестра, — слышали, что сказала заведующая?
Алекс совершенно не понимала происходящего вокруг нее.
— Я тебя убью, убью, убью! — рычала она, и, с силой схватив медичку за халат, начала тянуть. Раздался характерный звук треснувшей материи. Алекс потянула сильнее, и рукав с хрустом оторвался.
— Ах, ты, дрянь! — завизжала медсестра на все отделение, — ты что творишь, ненормальная?
— Убью-у-у-у!!! — а перед глазами Алекс извивалась «огромная гадюка» с распахнутой красной пастью, и женщина, сильно пошатываясь, старалась ее хотя бы стукнуть.
— Ничего себе! Да что она себе позволяет? — возмущению медиков не было предела, но Алекс было все равно, в настоящий момент она находилась в «другом мире», в который ввело ее действие психотропных средств.
— Уроды! — шипела она, безумно вращая вытаращенными глазами, — гады ползучие, исчезните, исчезните! Тьфу! Тьфу!
Потом стала креститься и смачно плевать окружающих:
— Чур, вас! Чур, вас!…
Потом ей стало жарко и больно, перед глазами поплыли расплывчатые круги и туманные картинки: больные с безумными глазами, смеющаяся медсестра с огромным шприцом, тонущий Женька, умирающая мать, Ленка Кошкина с тарелкой…
— Алекс! Алекс! Проснись! — с огромным трудом Алекс раскрыла слипшиеся веки, рукой нащупала медальон, он был там же, на шее и огляделась. Решетки на окнах, грязные шторы, железные кровати, перепуганные женщины в больничных халатах, все, что смогла увидеть Алекс узенькими щелочками глаз, а еще стойкий ужасный запах мочи — подсказали ей, что она находится в наблюдательной палате.
— У меня глаза опухли? — спросила она склонившуюся над ней Лену Кошкину.
— Да, тебя мужики крепко отоварили, потом ты потеряла сознание, а теперь тебя отвязали, так что, вставай, пошли в свою палату.
— А сейчас вечер или утро?
— Сейчас будет обед.
— Сколько часов я здесь пролежала?
— Ха, часов! Да ты здесь второй день. Я тебя кормить приходила, не помнишь?
— И я ела?
— Ела. С закрытыми глазами. Да с жадностью, я думала, ты и пальцы мне откусишь. Ну, хватит, вставай, арест твой закончен.
Алекс попыталась подняться, но сделать это оказалось трудно: голова была тяжеленой и неподъемной, а тело болело, как после серьезной физической встряски.
— О-о-о, как все болит! Меня ногами месили, что ли?
— Всеми частями тела. Ты ведь знаешь, придуркам из мужского крыла только дай возможность кого-то попинать, они не откажутся. Самих санитары дубасят цепями каждый день, вот они на нас и отрываются.
— А что случилась? Почему меня привязали? Я ничего не помню, вернее, помню, что выпила лекарство, потом Галька приходила, потом она стекло разбила в туалете, а потом… потом уже больше ничего не помню.
— Ну, правильно, потом у тебя начались глюки, и ты начала такое творить!
— Что творить?
— Кидаться на людей, медсестре рукав оторвала, плевалась на всех подряд…
— Ужас! …Кто это? — вдруг, увидев промелькнувшую в коридоре кучерявую головку той ночной девушки, спросила Алекс.
— Это Света Пушкина. О ней никто ничего толком не знает. Она молчит.
— Все время?
— Практически да. Ну, может, одно, два слова сказать, но еле слышно, шепотом. А в отделении трепятся, — Лена заговорщицки прикрыла рот рукой и наклонилась поближе, — что она пережила что-то очень страшное, с тех пор замолчала.
— А что интересно?
— Говорят, кто-то из родных умер у нее на глазах страшной смертью или что-то в этом духе…
…Алекс могла спасти его. В тот страшный момент, кроме нее, рядом с отцом никого не было. Она могла, но она не захотела.
— А-а-а, — глаза его в один миг стали стеклянными. Казалось, они уже не видели ни дочери, ни ее комнату, в которую он вошел поздравить ее с совершеннолетием. Отец схватился рукой за сердце и тяжело привалился к стене.
— Дочка, до … — Он задыхался, стонал и хрипел, всеми силами пытаясь вдохнуть побольше воздуха, — скорую, ско…