Алекс перепугалась, но почему-то продолжала стоять, не двигаясь.
— Спаси, дочь, — с надеждой шептал отец, — спа …, — а сам продолжал «каменеть» и медленно опускаться на пол.
Девушка сначала дернулась, чтобы подскочить к телефону, но потом вдруг вспомнила умирающую мать, вспомнила ту страшную ночь, когда та плакала и просила пощады. Но он не пощадил. И она умерла. И теперь он тоже корчился от жуткой боли на полу и хотел, чтобы ему спасли жизнь.
— А ведь она также просила у тебя помощи, — процедила дочь сквозь зубы, — а ты ведь ей не помог.
— Прости, девочка, прости, я ее лю…
— Любил, хочешь сказать? Любил и поэтому убил? — Алекс не могла подобрать слов от волнения, — кто же так любит? Зверская у тебя любовь! Ты никогда ее не любил! Никогда, слышишь?
— Ты и меня не любишь! Ты любишь только себя! — она уже орала и плакала в голос, а лицо ее заливали горькие слезы ненависти и боли, — так умри и ты! Умри! Умри!…
За слезами она не замечала, как отец, лежа на полу, делал последние порывистые вздохи, как агония скрутила в дугу и резко выпрямила обессилевшее тело в неестественную позу. Не слышала, как он едва слышно прошептал свои последние слова:
— Дочка, не стань такой, как я. Будь чище, будь честнее…
Алекс еще долго кричала ему упреки и рыдала, а потом в полной прострации упала рядом с неподвижным телом и лежала, не двигаясь, долго-долго. Она даже не заметила, сколько прошло времени. Когда силы, вернулись к ней, она поняла все то, что произошло недавно в этой комнате.
— Нет! Нет! — горько закричала она, — Нет! Нет! Нет! Вернись! Вернись, папочка! Я больше так не буду! Прости меня, прости! Очнись, очнись, родной! Вернись ко мне! Вернись!
Алекс пыталась трясти бездыханное тело, целовала его неподвижное лицо, гладила по волосам, но отец был недвижим, и застывший его взгляд, полный укора и горечи, был тяжел и страшен.
— Я убила тебя, — голос Алекс становился все тише и безнадежнее, — я убила тебя, я — убийца. И я всегда буду убивать. Зачем мне жить, если от меня нет никому счастья, если от меня нет пользы? А-а-а! Мамочка! Забери меня к себе! Забери меня, мама! А-а-а-а-а-а-а-…
…На похоронах Алекс не была, потому что в невменяемом состоянии лежала в психиатрической клинике…
…Как не вовремя вспомнились Алекс эти забытые жуткие подробности, ведь обычно она отгоняла неприятные мысли от себя прочь. Не любила плохих воспоминаний и моментов.
И сейчас такой неприятный «момент», в лице изможденной лысой женщины, сидел напротив нее за столом и сверлил взглядом.
— Ты не здесь сидишь, — взгляд больной был непримиримо зол, — уйди отсюда, здесь сидит Люба.
— Ты меня не трогай, пожалуйста. Только не сейчас. Я не советую, — едва сдерживаясь от проклятий, прошипела Алекс.
— Уйди, — словно не слыша ее, громко продолжала «лысуха», — уйди с этого места, а то тебе Люба ка-ак даст!…
В одну секунду перевернутый стол вместе с тарелками, а потом и скамейка с грохотом полетели на больную. Остальные пациентки еле успели разбежаться в разные стороны. Из пробитой головы женщины тут же потекла кровь.
— А-я-яй! У-у-у! А-а-а! — нечеловеческий вопль потряс стены отделения.
— Нет, ты нас уже всех достала! — медсестра была вне себя от злости, — ты хоть один день можешь прожить спокойно?
— Вот, — Алекс демонстративно протянула руки, — сама сдаюсь. Зачтется?
— Не-ет, красавица, — отрицательно помахала головой медсестра, — на привязь ты сегодня не пойдешь! Хватит! Она, похоже, на тебя не действует! Давай на уколы!
— Хоть на Голгофу! Лишь бы не видеть все эти рожи!
И, гордо подняв голову, Алекс отправилась в процедурный кабинет…
…Ночью она проснулась от каких-то непонятных ощущений. Левая рука была недвижима. Женщина не чувствовала ее совсем. Словно у нее не было этой руки. Сначала Алекс подумала, что все происходит во сне, но, оценив обстановку более реально, она поняла, что рука отнялась по-настоящему.
— Вот черт, черт, черт! — Правой рукой она начала поднимать левую, но та плетью падала на кровать. Алекс начала крутить плечом, но плечо двигалось, рука — нет.
«Парализовало!» — мелькнула мысль. Однако поднимать шум было бессмысленно. Никто, ни один человек не придет к ней на помощь. Она это знала наверняка.
— Что делать? Что? — Алекс с огромным усилием стала растирать отнявшуюся руку.
— Вот так, вот так! — почти теряя надежду, шептала она и продолжала тереть: до боли, до стона, до слез.