— Почему вы никогда не выходили замуж? — мысленно спросил Ники. Только когда она ответила, он понял, что задал вопрос вслух.
Дорина продолжала рисовать. Казалось, ее не удивил его неожиданный интерес к ее личной жизни.
— Потому что мне не встретился человек, которого бы я хотела и который хотел бы меня, — просто ответила она. Взглянув на своего ученика и заметив его реакцию, она проговорила: — Не волнуйся, романтическое одиночество — не самое страшное одиночество в мире. Это значительно лучше, чем романтический компромисс. Во всяком случае, для меня. Кроме того, — добавила она, кивком показав на картину Ники, — у меня есть дети. Я вполне состоялась в качестве художественной мамы.
— Вы могли бы иметь и то и другое.
— Верно. Но тогда я не могла бы выбирать своих детей. Так, как сейчас, лучше. — Она качнула бокал в сторону Ники и отпила глоток. — Ты не жалей меня, Ники. Я живу той жизнью, которую сама себе выбрала. И сегодня твое решение сняло все возможные сожаления. Большая редкость для живописца всерьез заняться философией, как ты собираешься сделать. Видит Бог, мы никогда не нуждались в королях-философах, но, возможно, пришло время для художников-философов.
Они вздрогнули и подняли головы. Никто без предварительного уведомления не смел стучать в эту дверь. Даже управляющий предварительно звонил Дорине. Ники подошел к двери и открыл ее. В студию осторожно вошел Роберт Вэн Варен.
— Простите, если помешал, — вежливо сказал он. Дорина даже не повернулась, продолжая работать кистью. Вэну пришлось обращаться к ее спине. — Я наконец сообразил, что вы мне не перезвоните. Разумеется, не следовало к вам врываться, но я всего лишь хотел перед вами извиниться. Не знаю, что произошло здесь в тот день, но понимаю, что к этому имело отношение мое здесь пребывание. Поэтому, как бы оно там ни было, прошу меня извинить. Мне очень жаль.
— Чего вам жаль?
— Видите ли, сейчас в Нью-Йорке более девяноста тысяч так называемых художников и все борются за внимание, которого почти никто не заслуживает. Я пришел потому, что ваша маленькая группа по-настоящему уникальна. Я побывал в галерее «А есть А», посмотрел на выставленные там работы. Вы достигли великолепного мастерства, вы объединили форму и содержание, ваши работы несут положительный заряд, что вообще в последнее время не встречается. Ну вот я и хотел сказать, мне очень жаль, что я вам так не понравился. Меня раньше никто не вышвыривал из своих студий, поэтому мне так неуютно. Я понимаю, вы настроены не против меня лично, а против искусства, которое я представляю. Я просто человек своего времени. Я уже достаточно стар, чтобы меняться, поэтому писать о вас я не стану, ведь вы художник, который либо опоздал, либо слишком поторопился. Я точно не могу сказать, что именно, но…
Вэн внезапно смолк. Что-то привлекло его внимание. Набросок, висящий на стене. Он повернулся к Дорине.
— Это не набросок головы той молодой женщины, которая встречается с Леоном Скиллменом? Я недавно познакомился с ней на вечеринке в Палм-Бич.
— Да, это моя сестра, — ответил Ники.
Вэн пригляделся к наброску.
— Чья это работа? Не ваша, точно. Это один из самых замечательных набросков, которые мне когда-либо доводилось видеть. Такой внепосредственный, линии смелые, но одновременно точные.
— Этот набросок сделал Леон Скиллмен, мистер Вэн Варен. — В голосе Дорины звучало торжество.
Сцена была почти комичной. Она это предвидела. Вэн так резко повернулся на каблуках, что вместе со своей профессиональной уверенностью едва не потерял физическое равновесие. Он не знал, что сказать, — просто стоял с отвисшей челюстью — человек, не имеющий собственных ценностей. Справедливость восторжествовала. Он не был идиотом. Он разбирался в настоящем искусстве, когда его видел. Оно лишь не попадалось ему на глаза в последнее время.
— Я не знал, что Леон способен на такое, — заикаясь, произнес он. — Почему же тогда…
Дорина распахнула перед ним дверь.
— Потому что ваш мир искусства не уделяет такому искусству должного внимания. Леон Скиллмен — гениальный скульптор. Он мог бы стать одним из величайших скульпторов мира. Но, как вы сами сказали, сегодня мир искусства не желает ничего знать о нашем искусстве, в том числе и о том, каким могло бы стать искусство Леона. Всего доброго, мистер Вэн Варен. Пожалуйста, не приходите сюда впредь.