Скульптура, которая заменила старую скамейку, на этот раз была пуста. Тара опустилась на огромный квадратный монолит и в изумлении уставилась на новое крыло музея в конце улицы. Она просидела так очень долго, не двигаясь, схватившись одной рукой в перчатке за конец «скамьи», как будто боялась, что если не будет держаться, то упадет. Сквозь тонкую кожу перчаток она ощущала инициалы, выгравленные на бронзовом монстре: Л.С. Когда наконец ей удалось встать, она их увидела.
Когда раздался звук поворачивающегося в замке ключа, Костас даже не взглянул на часы. После того как ресторан опустел и все прибрали, он почти на час задержал семейный ужин, но Тара не появилась, и они молча и быстро поели на кухне. Теперь вся семья спала на втором этаже. Один Костас сидел у большой печи на кухне, смотрел на часы, следил за огнем и методично вырезал круглый браслет, который он собирался подарить Кэлли на Рождество. Он слышал шаги по лестнице, ровные и неторопливые. Значит, ничего не случилось. Но он даже не вздохнул с облегчением — на это уже не осталось сил: ожидание опустошило его. Сначала пришел гнев — могла бы позвонить и предупредить, а затем навалился страх — что-то случилось и помешало ей позвонить. Теперь он только наслаждался звуком ее неторопливых шагов. Его первенец, его девочка, пришла поздно, но с ней все в порядке.
Но с ней далеко не все было в порядке. Костас понял это сразу, едва увидел ее. Он встал с кресла и подошел к печке.
— Я хотел сделать себе попкорн, — сообщил он. — Ты не присоединишься ко мне? — Он видел, как она медленно кивнула головой, осторожно, будто чужая, села за кухонный стол.
— Помнишь, ты любила есть попкорн в кино, когда была маленькая? — Голова Тары снова качнулась. — И тратила на попкорн все свои карманные деньги?
Никакой реакции.
Костас высыпал кукурузные зерна из мешочка на уже видавшее виды специальное приспособление и поставил его на маленький огонь. Через несколько минут зерна стали лопаться и появились первые белые цветы. Он весь сосредоточился на своем занятии.
— Знаешь, — сказал Костас, — многие спорят, из каких зерен лучше делать попкорн — из белых или желтых. Но все, у кого есть вкус, знают, что белые зерна лучше всего.
Тара подошла к его креслу и молча взяла в руки браслет.
— Это рождественский подарок для Кэлли. — Костас высыпал попкорн в миску и положил на сковороду масло, чтобы разогреть. — Когда я закончу черновую работу, я буду вырезать букву «К» по всей окружности и выделять ее бронзовыми гвоздиками. — Он вылил масло в попкорн и разделил его по двум посудинам. — Это хорошая комбинация, ореховое дерево и бронза, как ты думаешь?
И снова увидел, как качнулась голова Тары вниз и вверх.
— Ты же археолог, так вот я читал где-то, что твои коллеги нашли в Мексике окаменевший попкорн, они думают, он из каменного века. Ты об этом слышала?
Тара отрицательно качнула головой.
Костас протянул ей миску с попкорном.
— В моем попкорне ты не найдешь «старых дев». Эти электрические машинки оставляют нелопнувшие зерна на дне сковороды. — Он сел в свое кресло и снова принялся вырезать. — Где ты была, Тара?
— Гуляла.
— Где?
— Повсюду.
— Ты знаешь, сколько сейчас времени?
Еще одно качание головой.
— Ты ела?
Никакой реакции.
Нож Костаса срезал тонкую деревянную стружку. К попкорну никто не прикоснулся.
— Тара? Где ты? Девочка моя?
И она оказалась там, где и была с самого первого момента своей жизни, — у него на коленях, уткнувшись головой ему в грудь и поливая слезами его рубашку. Ее хрупкое тело сотрясалось от рыданий.
Костас долго держал свое любимое дитя в объятиях — пока она не успокоилась, надеясь всем сердцем, что ему никогда больше не придется держать ее вот так, в горести и печали — пусть они минуют его дитя.
— Я заблудилась, папа. Я заблудилась, — услышал он ее шепот.
Глава двадцать вторая
— Знаешь, я вовсе не рвусь колотить по тебе что есть мочи, но ты должна стать кожей вон того парня, так что хочешь не хочешь, а придется.
Леон поднял молоток, потешаясь над своей неохотой колотить по прекрасному листу меди. Он застыл, подняв молоток, изучая лежащий перед ним материал. Медь. Она пульсирует цветом и светом. Но она подает и более мягкие сигналы: можно добиться чувственных поверхностей, изящных изгибов, тонких рисунков. Ему так не хотелось выколачивать эту красоту к чертям собачьим. В эти дни он чувствовал себя слишком счастливым, чтобы выколачивать что-либо к чертям собачьим.