— Здравствуй, — Гидеон улыбнулся малышу, но тот продолжал играть.
— Он не не слышит и не говорит, господин мой, — тихо сказала Бринн, накрывая на стол.
— Вот как…
— Мы не жалуемся, господин мой.
Теперь, днем, было ясно, что заночевал он действительно в домике местной знахарки. Бринн заметила его взгляд и подтвердила:
— Я тут людей лечу. Вывихи вправляю, раны зашиваю, роды принимаю. Коли не хотят звать врача из города. Платят мне, правда, чем могут… Иногда одними “завтраками”. А ты ешь-ешь!
Впридачу к хлебу и сыру Гидеон получил сладкую луковицу. Потом он, чувствуя неловкость, достал монетку и выложил на стол.
Бринн уставилась на нее удивленно:
— Ишь, серебро!
— Я думал, мне его обменяют…
Она повертела монетку в пальцах и снова рассмеялась.
— Ну это уж вряд ли! Тут таких почитай ни у кого нет. Чтобы разменять, надо ехать в город. А вчера-то ты так и не сказал, зачем тут у нас.
— Я шел в Ланн... Меня туда учителем позвали…
— Учителем? Вот оно что! Да, вроде их учитель помер. Так говорили.
Гидеон остро ощутил, как она рассматривает его — поношенную одежду, заплаты на локтях, грубые ладони. Но она ничего не сказала, а он сразу поторопился объяснить:
— Меня ждали там к осени, но дороги тут плохие совсем, да и дожди…
Бринн кивнула.
— Ну так оставайся пока, никто тебя не гонит, а то еще захвораешь да и тоже помрешь.
— А я тебе не помешаю?
Бринн фыркнула на эти его слова так, что Гидеон сразу понял, что эту женщину невозможно смутить ничем на свете.
Она ушла в кладовую, принесла овощи и принялась чистить морковь и картошку для супа, и Гидеон вызвался ей помочь. Женской работы он не боялся никогда, и в благодарность развлекал ее дорожными байками, подслушанными в трактирах и на постоялых дворах.
Вдвоем они управились быстро, и когда с делами было покончено, Бринн села с вязанием у очага, мальчик, которого звали Роан, затеял беготню с котом, а Гидеон расположился за столом, хотя ему и хотелось согреться получше, прогреть кости до основания после сырых северных лесов и дней пути.
Душа его рвалась назад, к городу, на окнах и шпилях которого полыхает утренняя заря.
Гидеон вздохнул. Не увидеть ему больше столицы, большой реки и проходящих по ней судов в утреннем свете. И университета не увидеть больше, не сидеть в “Отрезанном ухе” с пинтой пива, слушая похабные частушки и песенки веселых студентов…
Зато теперь у него вдоволь времени, чтобы подумать над своей никчемной жизнью.
Приходилось признать, что радостного в ней мало. Денег в обрез, едва ли хватит протянуть пару пятидневий. И то место школьного учителя удалось получить с трудом, да и будут ли ему платить за уроки?.. Не подохнуть бы с голоду под забором…
Гидеон горько усмехнулся, провел ладонью по густо изрезанной ножом столешнице — смахнуть бы легко, как крошки со стола, и суд, и Агорат. Но вот он здесь, в домике знахарки, в какой-то ужасной глуши, о которой даже и не знал, когда жил в столице.
Вспомнился нежданно другой дом: большой и красивый, с верандой, увитой виноградом, с розами, цветущими в саду до поздней осени. Вспомнилась женщина, склонившаяся над вышиванием, ее рыжие волосы, нежные завитки над стройной белой шеей. Чуть полные руки, облитые мягким светом закатного солнца. Мелькала игла в ловких пальцах, и цвели на шелке красные маки.
Непрошеные воспоминания, которые он никогда не звал – но они приходили, особенно в те дни, когда туман накрывал и горы, и душу.
Оборвал его мысли требовательный и громкий стук — дверь прямо-таки затряслась под ударами.
— Иду, иду! — Бринн, не торопясь, сложила вязание в корзинку, тяжело поднялась со скамеечки и подошла к двери. Едва она успела открыть, как в комнату влетел растрепанный мужик с красным лицом.
— Кети рожает! — выпалил он без приветствия. На Гидеона даже не посмотрел, на Роана, впрочем, тоже. — Ты там пошевеливайся, да?
Грубость его Гидеона удивила, но потом он подумал, что этот человек слишком взволнован и напуган для вежливости. Бринн понимающе кивнула.
— Сейчас буду.
Мужик, даже не закрыв за собой дверь, вымелся из домика прочь.
Без удивления Бринн стала складывать в большую корзинку с крышкой притирки и мази, какие-то травы, отрезы чистой ткани, парочку инструментов, которые вполне можно было бы назвать пыточными. Она делала все без лишней спешки, но быстро и умело.
— У Кети это первый, — сказала она, словно защищая того краснорожего. — В первый-то раз завсегда волнительно.