— Может, мне тебя проводить, моя госпожа? — спросил Гидеон, когда Бринн застегивала плащ. — Там все еще дождь…
Он понимал, что в доме его не оставят, и это был вежливый способ не ставить хозяйку в неловкое положение. Брин облегченно выдохнула:
— Только твоя одежда еще не обсохла совсем!
Гидеона это не так уж и сильно беспокоило, и втроем — Роан бежал позади, лупя палкой по траве направо и налево от тропинки, — они стали подниматься в деревню.
Под навесом у колодца на деревенской площади собрались местные кумушки, судачили о чем-то и на Гидеона посмотрели враждебно. Бринн поспешила в тот самый дом, из которого его выгнали вчера, и сына с собой взяла — наверное, учила его понемногу своей премудрости. А ведь мальчишка, хоть и глух, мог бы обучиться настоящему врачеванию у монахов или в университете…
Гидеон ждал долго, очень долго — быстро упали на землю сырые осенние сумерки, затеплились огоньки в окошках и погасли, а в большом доме все еще виден был свет, и тени метались за окнами из настоящего стекла. Как он вчера только посмел сюда постучаться — наверное, совсем мозги отшибло от усталости…
Снова пошел дождь. Сырой с вечера плащ опять пропитался влагой, от которой не было никакого спасу. Гидеона била дрожь, но попроситься в дом он не посмел.
Наконец на дорогу пролился золотистый свет, и Бринн появилась в проеме. За ее спиной хлопнула дверь.
Гидеон понял, что женщина сейчас упадет, бросился к ней, взял на руки сонного Роана. По ее виду было ясно — роды прошли плохо.
Бринн молчала всю обратную дорогу, а потом, когда возилась впотьмах с ключом, вдруг произнесла:
— Он начал выходить вперед ножками. Все шло не так уж и плохо, а потом... пуповина его задушила.
— Так… ведь так бывает, — неуверенно ответил Гидеон. В этом он ничего не смыслил.
— У меня еще ни один ребеночек не умирал. Ни один. Про меня все знают: если Бринн принимает ребёночка, и он, и мать будут живы!
Не зажигая свет, не снимая плаща она прошла по кухне и села за стол — и так и сидела, вытянув руки перед собой, пока Гидеон уложил мальчишку, разжег огонь в очаге, поставил подогреваться котелок с похлебкой.
Но потом он взглянул на Бринн, все еще неподвижную, и у него сжалось и начало биться быстро-быстро сердце. Ему так хотелось, что бы она заговорила с ним или хотя бы на него взглянула... Но легче сразиться на дуэли, чем просто поговорить с женщиной.
— Я ж всю жизнь в Даррее жил, вырос там, госпожа моя, да и отучился сколько положено, а потом — вот, мне предписали убираться из нее куда мне будет угодно. За книгу, госпожа моя. Книгу мою запретили. А у меня там отец старик, братья… ученики были, да. Друзья — только после суда мне из них и руку никто не подал. Такой вот я неудачник! Ты скажи мне, добрая госпожа, может, в твоем хозяйстве есть травки, от которых хорошо и спокойно спится?..
— Не надо, — глухо ответила Бринн. — Так бывает, ты прав. Вот я расклеилась! Так что, тебя из столицы, значит, выслали?..
Она встала снять с огня чайник, и толстый кот так и увивался вокруг, обмахивая хвостом.
Гидеон облегченно вздохнул.
— Навсегда! — он махнул рукой. — Но что о том говорить!..
* * *
Из сна, набухшего тяжестью, выдираться пришлось долго и трудно. Иногда Гидеон открывал глаза и видел над собой низкий деревянный потолок, слышал голоса, озабоченные и тихие. Иногда он ощущал свет и тепло, иногда — тьму и прохладу. Иногда ему снилась Даррея. Он вдыхал аромат подмаренника и лаванды, которые заботливая рука намешала с соломой в тюфяк, и снова засыпал.
Окончательно его разбудил шепот. Шептались двое. Он моргнул. Все неслось вбок, ускользало, сосредоточить взгляд было невозможно. Мысли ворочались туго, лениво, как несмазанный механизм часов.
— Дорогуша, он там совсем… Бесился что твой кабан на охоте, орал, бранился на чем свет стоит. Знаешь, что сказал? Что укокошит… — голос вдруг оборвался, две женщины зашептались совершенно неразборчиво.
— Молли, прекрати, — вдруг взлетел голос Бринн. — Ты его разбудишь!
— Ну, я тебе сказала, — Гидеону показалось, что та, вторая, женщина резко встала. Хлопнула дверь, сквозняк качнул занавеску — и наступила тишина, которую нарушал только распевшийся за печью сверчок.
— А ты, выходит проснулся, мой господин? — в его закуток заглянула Бринн. Она выглядела как-то растрепанно, из тяжелого узла волос рассыпались по плечам темные пряди, передник немного сбился набок. И рукава она закатала, словно собралась стирать.
— А что… что со мной?
Тело казалось слишком горячим, словно налитым слабостью и болью, и кости ломило нещадно.