В квартире Джоанны Лиз начала рыдать.
— Мама всегда меня убеждала, что у нее все в порядке. Может быть, я просто хотела в это верить. Никогда себе не прощу.
Джоанна и Катя внимательно слушали, не перебивая.
— Я снова и снова прокручиваю все в памяти. Наверно, меня слишком легко было одурачить. После того как отец умер, мы все выходные проводили вместе. Или я к ней ездила, или она сама приезжала. И по крайней мере, пару раз в неделю мы обычно подолгу разговаривали по телефону. Она наконец увидела во мне взрослую женщину, и это было здорово. Почему я не увидела ее душевных мук… я уже никогда не узнаю.
— Самая дурацкая вещь, что в ту ночь, когда она решилась на самоубийство, я была у себя дома. — Лиз вздохнула. — С таким же успехом я могла находиться и на работе. Весь вечер я пыталась ей дозвониться, но никто не брал трубку. — Она сжала руку в кулак и затем снова расслабила.
— Потом… Что было… Я пытаюсь понять, о чем она думала. Мне она говорила, что не хочет больше никуда выходить, чтобы не натолкнуться на ту женщину или ее дочерей. Я ей говорила, что это глупо… глупо. — Руки Лиз все сжимались и разжимались. — Вот почему она никак не могла дождаться, когда же сможет оставить этот район и переехать в Лондон. Мы с сестрой надеялись, что она со временем оправится от такого удара. Мама держалась молодцом, не показывая своих переживаний. Конечно, — уныло произнесла Лиз, — при такой жизни она научилась хорошо скрывать свои чувства.
После этого вечера Лиз стала реже впадать в депрессию, перестала казаться такой унылой. Джоанна и Катя начали надеяться, что она идет на поправку.
Они ошибались. Так же, как и ее мать, Лиз умела скрывать свои чувства.
Она начала помогать им в работе над газетой. Но подруг озадачил тот факт, что уже в девять вечера Лиз ложилась спать. Сначала Катя и Джоанна шутили, что у нее сиеста начинается слишком поздно. Но их беспокоило то, что в девять утра ее приходилось силой вытаскивать из постели, и она все еще жаловалась на усталость.
В редакции Лиз с трудом могла сосредоточиться, почти не проявляя никакого интереса к работе, и ей с каждым днем становилось все труднее выйти из спальни. Она все время ходила взад и вперед или, как обнаружилось через несколько дней, сидела, раскачиваясь, на кровати и рыдала. Она плакала часами, а в остальное время говорила о том, как ей больно и как она виновата в том, что не поддержала мать, когда та больше всего нуждалась в ее помощи. «Я не могу простить себя, — всхлипывала она, — и не прощу никогда».
Джоанна и Катя беспокоились за Лиз, но не в силах были ей помочь. Во время продолжающихся иногда по двенадцать часов приступов плача, они думали, как ее утешить. Все свободные от работы часы они проводили с Лиз, но были не в состоянии избавить ее от горя и безысходности. Они настойчиво убеждали ее обратиться к помощи врача, но Лиз была непреклонна. Однажды ночью громкие рыдания Лиз, переходившие в истерику, вынудили Джоанну действовать более решительно. Не обращая внимания на крики Лиз, что она должна покончить со всем этим и со своей проклятой жизнью, Джоанна вызвала доктора.
Размещавшееся среди утесов в восточной части острова белоснежное здание психиатрической клиники приняло Лиз в свои объятия.
Она плохо помнила свои первые дни в клинике, и не понимала, как туда попала. Она не помнила, как ехала туда на заднем сиденье машины, завернутая в одеяло. У нее не осталось никаких воспоминаний о том, как Джоанна сидела рядом с ней, держа ее за руки, а Катя вела автомобиль по торным дорогам Майорки, и как на улице бушевала гроза.
Однажды она обнаружила себя за крепкими стенами клиники, и ничем не нарушаемое спокойствие, царящее здесь, помогло ей обрести какое-то равновесие. Регулярные сеансы интенсивной терапии и беседы с психиатром вносили в ее мысли некоторое успокоение, да и постоянная поддержка со стороны подруг, веселые разговоры с ними, смешные подарки от них по-настоящему содействовали ее выздоровлению.
После шести недель лечения доктора решили, что Лиз чувствует себя уже достаточно хорошо и может отправляться домой. Что еще более важно, она и сама чувствовала, что поправилась. Быстрое улучшение ее состояния приятно удивило психиатра, который думал, что болезнь продлится дольше.
— Вы напомнили мне железнодорожный состав, стоящий на запасном пути. Все, что вам было нужно, это небольшой толчок, направивший вас на нужную колею.