Но как она может так поступить с Катей? Лиз уже несколько раз пробовала до нее дозвониться, но безуспешно. Часы показывали 05.00. Ее подруга уже должна быть в студии, теперь, пока не закончится программа, звонить ей бесполезно.
Хотя за время журналистской деятельности Лиз уже бывали случаи, когда она принимала решение написать компрометирующую статью о человеке, с которым она была лично знакома, но в таком случае всегда имелся редактор отдела новостей или иной редактор выше ее по положению, который мог взять на себя ответственность. До сего времени она не пользовалась абсолютной властью. И никогда компрометирующий материал не затрагивал ее близких. Именно поэтому Лиз была в панике, и это проявлялось даже внешне; влажные ладони, ускоренное сердцебиение и учащенное дыхание. Она была не в состоянии ни работать над этим материалом, ни переложить ответственность на кого-либо другого. Если статью опубликуют, в любом случае вся вина ляжет на нее.
Лиз знала, что подобная чувствительность очень мешает журналистской работе. Общаясь с Чарли и коллегами-мужчинами из «Кроникл» и других крупных газет, Лиз убедилась, что никто из них и никогда не мучается такими угрызениями совести. А если и мучается, то скрывает их за стеной цинизма.
Лиз, Джоанна и Катя пребывали в уверенности, что у мужчин просто не бывает таких глубоких дружеских привязанностей, как у женщин. И когда возникает ситуация, что под удар поставлен знакомый им человек и существует проблема выбора: честь или карьера, редко случается, чтобы мужчины проявляли дружескую преданность, обычно для достижения своих целей они готовы использовать самые грязные средства. Лиз стала привыкать к тому, что после того как редакторы встречаются тет-а-тет со знаменитостями, с которыми вместе обедают или ужинают, через несколько дней они могут поместить на первых страницах своих газет нелицеприятные статьи об этих людях.
— Таковы правила игры, старина, — говорил Чарли, когда уязвленные звонили по телефону и выражали свое недовольство.
Уже не впервые Лиз пожалела о том, что она не может мыслить и чувствовать как мужчина. И почти сразу же у нее возникла мысль, которая обожгла ее — быть может, Тони прав, и женщина никогда не сможет быть хорошим редактором.
Глава двенадцатая
В четверг утром Катя занимала свое привычное место на диване в студии. Во время рекламной паузы к ней подошла гримерша и ловкими движениями закрасила красные пятна, выступившие у Кати на шее от нервного напряжения. В это же время оператор телевизионного суфлера увеличил размер шрифта, так как Катя пожаловалась, что плохо видит буквы.
Затем гримерша стала накладывать пудру на Катино лицо, а та в это время напряженно слушала новости, передававшиеся по другому телеканалу. В газетах лишь вскользь упоминалось о несчастном случае с Хьюго Томасом, состояние которого во всех газетах было признано стабильным, но это могло означать все что угодно. Но в теленовостях об этом не упоминалось вообще.
Катя в порыве чувств яростно затрясла головой, помешав работе гримерши. На балконе режиссер поинтересовался у своего помощника: — Думаешь, похмелье? — развернувшись на стуле, он усмехнулся. — Нет, кто угодно, только не она. Вероятно, у нее месячные. — Он отхлебнул кофе. — Давай не будем ее расстраивать. Она может убить любого из нас, а потом, заплакав, заявит в суде, что это случилось из-за ее месячных. И ее оправдают.
Остальные, даже телеоператор-феминистка, рассмеялись над этой шуткой.
Джоанна не вставала с кровати, надеясь, что тошнота скоро пройдет. Она, как ребенок, не могла сосредоточиться ни на прошлом, ни на будущем, и теперь уже даже не помнила, хорошо ли себя чувствовала, когда проснулась.
В отчаянии она шарила по ночному столику в поисках сухого печенья, которое лежало там на всякий случай. Джоанна всегда грызла это печенье, когда чувствовала недомогание, хотя оно и было отвратительным на вкус: Но сейчас она с ужасающей уверенностью осознала, что даже печенье тут не поможет. Джоанна готова была пойти на все, лишь бы избавиться от тошноты, которая мучила ее уже почти сутки.
— Вот тебе и долгожданная беременность, — думала она.
Только крошки в кровати, горечь во рту и непрекращающаяся тошнота являлись пока единственными свидетелями ее беременности.
Если не считать живота, она никогда раньше не была такой худой. Груди, правда, тоже увеличились. «Меня выдает грудь, а не живот», — думала она, рассматривая свое тело и задаваясь вопросом, скоро ли она начнет полнеть.