"Конечно, но с моей стороны планы изменились. Я не буду заниматься делами бывшего".
Софи зарычала рядом со мной. "Мы это уже проходили, Эл. Это для развлечения. Это ничего не значит и..."
"Именно. Так почему ты лезешь в мою жизнь? Это все какая–то хренова схема, чтобы отомстить мне за то, что я не хочу того же, что и ты?" шипел я низким голосом.
Она задохнулась. "Нет! Конечно, нет! Я просто пытаюсь помочь".
Я не был так уверен в этом, но не хотел спорить. Гас приближался, и я не хотел доставлять ей удовольствие, чтобы у нее была аудитория.
"Слушай, мне все равно, общается ли Анна с Гасом. Это ее дело. Я не возражаю, если ты захочешь добавить флаг би–прайда... вообще–то, пожалуйста. Но я не хочу видеть здесь Дрю. И точка. Конец истории. Думаю, я не достаточно ясно выразился. Я виноват. Я здесь, чтобы играть в волейбол, а не для того, чтобы меня трахали".
Софи открыла рот, но тут же закрыла его, когда через мгновение подошел Гас. Он широко улыбнулся мне и протянул руку для удара кулаком.
"Как дела? Ты готов надрать задницу и взять имена?".
Я проигнорировал его вытянутый кулак и бросил ему мяч. "Конечно, только одно... остынь от этих смелых прыжков и просто забей этот гребаный мяч в сетку. Ты лишаешь нас динамики каждый раз, когда вытворяешь такое дерьмо. Не знаю, как ты, но я здесь, чтобы победить".
И каким–то образом я придумаю, как вернуть Брейдена.
Брейден
Одиночество захлестнуло меня, когда я проснулся в своей детской спальне в четверг утром. Я оглядел знакомое пространство. Оно было таким чертовски аккуратным. Моей маме не нравилась обжитая эстетика, к которой я привык за последние несколько месяцев. Все книги на полках напротив моей кровати были сложены и разложены в алфавитном порядке. В стенах не было дыр или следов скотча от древних концертных плакатов. Ничто не стояло на своем месте.
Мой письменный стол стоял под большим окном с видом на бассейн на заднем дворе. Я вспомнил, как однажды сказал маме, что очень жаль, что бассейн не находится немного ближе к дому, потому что было бы весело прыгать с крыши в глубокую воду. Ей было не до веселья. Я получал ежедневное предупреждение, которое продолжалось до восемнадцати лет, что прыжки с больших расстояний вредны для моих костей и ее здоровья.
Я медленно сел и положил голову на одну из двадцати подушек, которые мама сложила на моей двуспальной кровати. Несколько минут я не двигался. Я чувствовал себя слишком сырым и разбитым. Я не мог мыслить здраво. Как только я заметил Дрю рядом с Эллиотом, я понял, что снова повторился тот дурацкий вечер свидания. Как и тогда, я не мог сердиться на Софи. Она не знала, что Эллиот был моим. И он не был моим. Он был временным. Моя настоящая жизнь протекала в Лос–Анджелесе, с аспирантурой и моей новой командой.
Мое лето закончилось, независимо от того, был ли я готов к его окончанию или нет.
Но он сказал, что любит меня. Так что, может быть...
Тук–тук.
"Брейден, ты здесь?". Дверь распахнулась, и моя мама бросилась к моей кровати. "Дорогой, ты меня напугал! Я увидела твою машину у входа и за десять секунд сделала двадцать ужасных выводов. Ты в порядке?"
Я сонно пробормотал, затем взглянул на свой мобильный. Восемь утра.
"Да, я в порядке", – соврал я. "У меня сегодня тренировка".
"Я думала, это после обеда. Неважно. Я рада, что ты здесь. Что я могу приготовить тебе на завтрак? Яичницу, овсянку... или полезные блинчики из льняного семени? Вам они могут понравиться. Я могу добавить ягоды и..."
"Мам, я не голоден. Может быть, позже".
"Ты устал. Я дам тебе поспать. Хотя ты не хочешь спать слишком поздно и..."
"Мама. Пожалуйста".
Она посмотрела на меня одним из тех оценивающих взглядов "мамы". Такой, который заставил меня подумать, что она может читать мои мысли. С другой стороны, она бы упала в обморок на месте, если бы знала, что со мной не так.
Она положила руку мне на лоб и нахмурилась.
"Ты чувствуешь себя хорошо?"
"Нет", – без раздумий ответил я.
Я намеревался отмахнуться от ее вопроса своим стандартным ответом "Все в порядке", но беспокойство в ее глазах остановило меня. Зная ее, она, вероятно, не спала уже несколько часов, ходила на йогу и мысленно готовилась к смене в качестве волонтера в католической благотворительной гильдии или к чему–то еще, что заполняло ее дни. Было страшно осознавать, что она поставит весь свой мир на паузу, если подумает, что я нездоров. Интересно, что бы она сделала, если бы узнала настоящую проблему?
"В чем дело? Что болит? Живот, колени или..."
"Это мое сердце".
"О."
"Оно разбито, мама".
Ее плечи сильно обвисли, когда она вздохнула и села рядом со мной. "Кто она?"
"Не она. Он".
"О." Она растянула это слово на несколько слогов. "Значит, этому не суждено было случиться".
"Я не знаю об этом. Я думаю, он особенный. А я – проблема".
"Ты не проблема", – яростно сказала она. "Ты хороший, сильный и..."
"Мама, я немного сумасшедший".
"Мы все сумасшедшие, Брейден".
"Почему ты смотришь на меня?" спросил я после минуты пристального разглядывания.
"Без причины. Еда тебя вылечит". Она кивнула сама себе, а затем подошла к окну. Она резко открыла жалюзи, впустив в комнату поток солнечного света. "Поднимайся. Нет смысла тратить время на переживания о том, чему не суждено быть. Сейчас я приготовлю блинчики. У меня есть свежая клубника и..."
"Стоп! Стоп. Я не хочу есть", – прохрипел я, моргая от сочетания избытка солнца и маниакальной матери.
Она откинула свои темные волосы за уши и улыбнулась. "Поверь мне, любовь моя. Это то, что тебе нужно. Это и хорошая тренировка приведут тебя в порядок. Ты почувствуешь себя лучше после сегодняшней тренировки".
"Я так не думаю, но все равно спасибо". Я плюхнулся на кровать и натянул одеяло на голову.
Она потянула за пуховое одеяло, пока я не сбросил его. "Я не хочу тебя расстраивать. Это вредно для твоего здоровья, но когда–нибудь ты встретишь девушку. У тебя будут дети и смех, и ты не вспомнишь об этом мальчике. Ты забудешь его, потому что он не тот человек, которого ты должен любить".
Я ненавидел каждое ее слово, но самое трудное было то, что в них я узнавал свои слабости. Я был запрограммирован на угождение с самого рождения. Моим предназначением было стать ее целью и, в свою очередь, дать ей то, в чем она нуждалась. Дать ей то, что она потеряла.
Ладно, возможно, это было несправедливо. Но было еще рано. Я сделал глубокий вдох, затем проговорил: "Я люблю его".
Тишина.
Когда она снова обрела голос, она использовала тщательно модулированный тон, который звучал несколько... отрепетированным.
"Ты не можешь любить его. У тебя может быть привязанность. У тебя могут быть... отношения. Я не вчера родилась. Я знаю, что мужчины занимаются сексом с другими мужчинами. Но чего у тебя не может быть, так это любви. Это не воля Божья".
"Значит, я сломлен", – сказал я совершенно искренне.
"Нет, ты совершенен, дорогой", – заверила она меня, убирая волосы с моего лба.
Я издал придушенный смешок, протянулся за джинсами и натянул их поверх боксеров. "Спасибо, мама".
"Это правда".
"Правда? Потому что он – единственное, что у меня получилось этим летом. Все остальное у меня не получилось. Меня вычеркнули из пьесы... дважды".
"Я этого не знала."
"Я не говорил тебе. Мне было неловко. Я не хотел, чтобы ты беспокоилась обо мне или просила вернуться домой. Боже, мне двадцать три года, и я просто... я хотел доказать свою правоту. Поэтому я остался на пляже, много играл в волейбол и влюбился с головой в человека, которому все равно, возьму ли я на себя папин бизнес или брошу все и получу лицензию пилота".
"О, Боже!"
"Я нравился ему таким, какой я есть, и он беспокоился, что я слишком строг к себе. Он заставил меня подумать, что быть идеальным – это не выход. И он прав. Ни за что на свете я не достигну этой высокой цели".