Банин и Тома ушли в другую комнату. Тихо щелкнул за ними английский замок.
- Ха-ха-ха, - хохотала Лариска, - что же вы не танцевали, Валерий? Надо было танцевать.
Кончилась пластинка, и наступила тишина. Лариска смотрела на него, щуря косые коричневые глаза. Из соседней комнаты доносился сдержанный визг.
- От вас, Валерий, одно продовольствие и никакого удовольствия, - хихикнула Лариска, и Кирпиченко вдруг увидел, что ей под тридцать, что она видала виды.
Она подошла к нему и прошептала:
- Пойдем танцевать.
- Да я в валенках, - сказал он.
- Ничего, пойдем.
Он встал. Она поставила пластинку, и три французских парня запели на разные голоса в комнате, пропахшей томатами и чечено-ингушским коньяком, о том, что они прошли весь белый свет и видели такое, что тебе и не увидеть никогда.
- Только не эту, - хрипло сказал Кирпиченко.
- А чего? - закричала Лариска. - Пластиночка что надо! Стиль!
Она закрутилась по комнате. Шбчонка ее плескалась вокруг ног. Кирпиченко снял пластинку и поставил "Риориту". Потом он шагнул к Лариске и схватил ее за плечи.
Вот так всегда, когда пальцы скользят по твоей шее в темноте, кажется, что это пальцы луны, какая бы дешевка ни лежала рядом, все равно после этого, когда пальцы трогают твою шею, - надо бы дать по рукам, - кажется, что это пальцы луны, а сама она высоко и сквозь замерзшее стекло похожа на расплывшийся желток, но этого не бывает никогда и не обманывай себя, будет ли это, тебе уже двадцать девять, и вся твоя неладная и ладная, вся твоя распрекрасная, жаркая, холодная жизнь, какая она ни на есть, когда пальчики на шее в темноте, кажется, что это...
- Ты с какого года? - спросила женщина.
- С тридцать второго.
- Ты шофер, что ли?
- Ага.
- Много зарабатываешь?
Валерий зажег спичку и увидел ее круглое лицо с косыми коричневыми глазами.
- А тебе-то что? - буркнул он и прикурил.
Утром Банин шлепал по комнате в теплом китайском белье. Он выжимал в стакан огурцы и бросал в блюдо сморщенные огуречные тельца. Тома сидела в углу, аккуратная и молчаливая, как и вчера. После завтрака они с Лариской ушли на работу.
- Законно повеселились, а, Валерий? - заискивающе засмеялся Банин. - Ну ладно, пошли в кино.
Они посмотрели подряд три картины, а потом завернули в "Гастроном", где Кирпиченко опять распоясался вовсю, вытаскивал красные бумажки и сваливал в руки Банина сыры и консервы.
Так было три дня и три ночи, а сегодня утром, когда девицы ушли, Банин вдруг сказал:
- Породнились мы, значит, с тобой, Валерий?
Кирпиченко поперхнулся огуречным рассолом.
- Чего-о?
- Чего-чего! - вдруг заорал Банин. - С сеструхой моей спишь или нет? Давай говори, когда свадьбу играть будем, а то начальству сообщу. Аморалка, понял?
Кирпиченко через весь стол ударил его по скуле. Банин отлетел в угол, тут же вскочил и схватился за стул.
- Ты, сучий потрох! - с рычанием наступал на него Кирпиченко. - Да если на каждой дешевке жениться...
- Шкура лагерная! - завизжал Банин. - Зека! - и бросил в него стул.
И тут Кирпиченко ему показал. Когда Банин, схватив тулуп, выскочил на улицу, Кирпиченко, стуча зубами от злобы, возбуждения и дикой тоски, вытащил чемодан, побросал в него свои шмотки, надел пальто и сверху тулуп, вытащил из кармана свою фотокарточку (при галстуке и в самой лучшей ковбойке), быстро написал на ней: "Ларисе на добрую и долгую память. Без слов, но от души", положил ее в Ларискиной комнате на подушку и вышел вон. Во дворе Банин, плюясь и матерясь, отвязывал озверевшего пса. Кирпиченко отшвырнул пса ногой и вышел за калитку.
- Ну как вам кофе? - спросила официантка.
- Ничего, влияет, - вздохнул Кирпиченко и погладил ее по руке.
- Но-но, - улыбнулась официантка.
В это время объявили посадку.
С легкой душой сильными большими шагами шел Кирпиченко на посадку. Дальше поехали, дальше, дальше, дальше! Не для того в кои-то веки берешь отпуск, чтобы торчать в душной халупе на грибах да на голландском сыре. Есть ребята, которые весь отпуск торчат в таких вот домиках, но он не дурак. Он приедет в Москву, купит в ГУМе три костюма и чехословацкие ботинки, потом дальшедальше, к Черному морю, - "Чайка, черноморская чайка, моя мечта" - будет есть чебуреки и гулять в одном пиджаке.
Он видел себя в этот момент как бы со стороны - большой и сильный в пальто и тулупе, в ондатровой шапке, в валенках, ишь ты вышагивает. Одна баба, с которой у него позапрошлым летом было дело, говорила, что у него лицо индейского вождя. Баба эта была начальником геологической партии, надо же. Хорошая такая Нина Петровна, вроде бы доцент. Письма писала, и он ей отвечал: "Здравствуйте, уважаемая Нина Петровна! Пишет вам вами известный Валерий Кирпиченко..." - и прочие печки-лавочки.
Большая толпа пассажиров уже собралась у турникетов. Неподалеку попрыгивала в своих ботиках Лариска. Лицо у нее было белое и с синевой, ярко- красные губы, и ужасно глупо выглядела брошка с бегущим оленем на воротнике.
- Зачем пришла? - спросил Кирпиченко.
- П-проводить, - еле выговорила Лариска.
- Ты, знаешь, кончай, - ладонью обрубил он. - Раскалывали меня три дня со своим братцем, ладно, а любовь тут нечего крутить...
Лариска заплакала, и Валерий испугался.
- Ну, чю ты, чю ты...
- Да, раскалывали - лепетала Лариска, - так уж и раскалывали... Ну, ладно... знаю, что ты обо мне думаешь... я такая и есть... что мне тебя нельзя любить, что ли?
- Кончай.
- А я вот буду, буду! - почти закричала Лариска. - Ты, Валя, - она приблизилась к нему, - ты ни на кого не похож...
- Такой же я, как и все, только, может... - и, медленно растягивая в улыбке губы, Кирпиченко произнес гадость.
Лариска отвернулась и заплакала еще пуще. Вся ее жалкая фигурка сотрясалась.
- Ну, чю ты, чю ты... - растерялся Кирпиченко и погладил ее по плечу.
В это время толпа потянулась на летное поле. И Кирпиченко пошел, не оглядываясь, думая о том, что ему жалко Лариску, что она ему стала не чужой, но, впрочем, каждая становится не чужой, такой уж у него дурацкий характер, а потом забываешь и все нормально, нормально. Нормально и точка.