— Нет, у себя мне будет проще. Спать на кровати, что пахнет тобой, будет равносильно пытке Воропаев. Стараюсь вложить в голос хоть немного позитива, но выходит плохо.
Мы смотрим друг на друга, не отводя взгляда. Рука Марка резко притягивает меня к его телу, заключая в теплые объятия.
— Ну, ты чего. Звучит на ухо, тихо и нежно. Я растворяюсь в этом моменте. Его пальцы так ощутимо проходятся по моим волосам. Дыхание обжигает кожу.
— Не знаю. Шепчу, утыкаясь в его шею.
— Ты пугаешь меня, Лия.
— Я сама себе пугаю, просто слишком тоскливо.
— Лия, время пролетит очень быстро, ты даже не заметишь, как я уже вернусь. Одной ногой там, одной ногой здесь. Ну же, улыбнись мне, ангелок.
Наши взгляды вновь встречаются. Его улыбка, это то, что я всегда буду хранить в своем сердце. Марк целует меня, трепетно, нежно. Вкладывая в это все те чувства, что невозможно описать.
Марк
Аэропорт. Регистрация, посадка. Каждое действие кажется привычным, — будто прокручиваю уже знакомый, сценарий. Лишь взгляд Лии, отпечатавшийся в моем сознании выбивает из этого ритма: грустный, тоскующий. Каждое ее слово царапало сердце, вынуждая чувствовать себя паршиво.
А ещё сильнее ранит то, что творится дома. Два голосовых от Оли, прилетели мне прошлым вечером — и я едва сдержался, чтобы не сорваться. Её голос дрожал, прерывался на всхлипы. В каждом слове — отчаяние, ненависть ко всему миру. Внутри все сжимается, от мысли, что она сейчас переживает. Нужно быть там, рядом, а я пока только в очереди на посадку.
Полёт затягивается: из‑за непогоды в Красноярске не получается сесть с первого раза. Сорок минут кружим над родным городом — время тянется, как резина, начиная раздражать меня изнутри. Каждая минута — это ещё один виток тревоги за Олю. Наконец, шасси касаются полосы. Такси, адрес сестры — и вот я уже мчусь по знакомым улицам.
Я редко бывал здесь, но дорогу помню чётко. Серая новостройка, двадцатый этаж, звонок, поворот защелки, дверь, которая вот‑вот откроет картину, к которой я, кажется, уже готов.
Дверь открывается. Передо мной Оля, с красными от слез глазами, растрепанными волосами, лицо, измождённое болью. Тихое, надломленное:
— Ты приехал…
Шаг вперёд — и мы обнимаемся. Крепко, отчаянно, как будто этот контакт может залатать все ранения, что нанесли ей. Её всхлип отдаётся во мне эхом, и я шепчу:
— Я приехал, родная, приехал.
Мы стоим в прихожей несколько минут, не размыкая объятий. Мои руки гладят ее по голове, мягко и аккуратно, прям как в детстве. Только тогда на ее месте был я и с разбитыми коленками. А она гладила меня по волосами, говорила: “Не плачь, мальчики не должны плакать” и я держался как мог.
Осторожно обхватываю ладонями её лицо, стираю слезы большим пальцем, заглядываю в глубину серых родных глаз. Стараюсь добавить в голос лёгкости, хотя внутри всё напряжено:
— Накормишь меня? Голодный как собака.
Я правда был голодный, и нужно было двигаться из этой прихожей, в которой мы могли в тишине простоять так и час, и два. На её лице мелькает тень улыбки — робкая, неуверенная, но всё же настоящая. Уголки губ чуть приподнимаются, и в этом движении — проблеск надежды.
Спустя двадцать минут я сижу за столом, сытый и внешне спокойный. Внутри — буря, но я стараюсь держать лицо. Смотрю на сестру и жду, пока заговорит сама, хотя всё уже понял ещё в новогодний приезд: что‑то пошло не так.
— Любовница? — спрашиваю прямо. Без прелюдий, без осторожных подходов.
Оля качает головой, взгляд уходит в сторону: — Я не знаю… Но уверена, что кто‑то есть. Он сказал. Она прерывается, и я вижу, как напрягаются ее плечи. — Он сказал, что устал. Что несчастлив.
— Вот так, резко? Ни с того ни с сего? — уточняю, хотя уже догадываюсь ответ.
— Разлады начались давно, — она вздыхает, голос дрожит. — Мы пытались всё уладить. Но в последние месяцы его словно подменили: уходил рано, приходил поздно, стал холодным… Совсем не реагировал на меня. С Никой играл, гулял — но меня не замечал вовсе. Марк, это?..
Замираю на мгновение. Хочется соврать, утешить, сказать, что всё не так плохо. Но она заслуживает правды.
— Как бы я хотел сказать, что нет… Но да, с вероятностью в девяносто процентов, у него появилась другая.
Она закрывает лицо руками, плечи вздрагивают.
— Восемь лет брака, Марк. Восемь лет… Как так можно?
В комнате повисает тяжелая тишина. Слова сейчас бесполезны — иногда достаточно просто быть рядом. Оля закрывает лицо руками и тихо начинает плакать. Восемь лет. Цифры стучат в голове, как приговор. Мне даже сложно представить, что она сейчас чувствует. Мне хватило четырех лет, чтобы потом мне пришлось собирать собственный мир по кускам.