Дрожащими руками я вызываю такси домой. Пальцы скользят по экрану, не сразу попадая по кнопкам — они не слушаются, будто принадлежат кому‑то другому. Садясь в машину спустя пару минут, я прикрываю глаза и обхватываю себя руками, словно пытаюсь удержать то, что вот‑вот рассыплется на тысячи осколков.
Водитель не задает вопросов о моём внешнем виде — растрепанные волосы, размазанная тушь, дрожащие губы. Он просто везёт меня по нужному адресу, изредка поглядывая в зеркало заднего вида, но молчит. И это молчание давит сильнее любых слов.
Прикрыв глаза, я чувствую, как утопаю в этом вязком болоте отчаяния, и подать мне руку на спасение никому. Вокруг — только липкая, удушающая пустота. В голове фрагмент за фрагментом всплывают воспоминания — яркие, болезненные, безжалостные.
Недавние выходные в Питере: мы с Марком гуляем по набережной Невы. Абсолютно счастливые и влюбленные. Недавний разговор про детей, а ведь я засыпала с этими картинками перед глазами, еще несколько дней.
Его улыбка — та самая, от которой всегда ускорялось мое сердцебиение. Его голос, что мелодичней всех мелодий в этом мире:
— Ты главное будь со мной, тогда я всё решу. Помни: я тебя никогда не обижу. Никогда.
— Я всегда буду с тобой. Всегда.
Эти образы жгут изнутри. Как всё могло так разрушиться за одну ночь? Где та Лия, которая была счастлива, уверена в своем выборе, в своей любви? Куда она делась?
Где‑то там, в аду, пусть горит тот, кто подтолкнул меня на это. Но кто он? Артём? Или я сама — потому что позволила себе расслабиться, потерять бдительность, выпить лишнее? Кому продать душу, чтобы время отмотать назад? Только скажите, что отдать за эту возможность — годы жизни, память, всё что угодно…
Внутренний голос шепчет: Ты уже всё отдала. Ты предала свою любовь, свое доверие, себя. И от этого осознания боль становится почти физической — она сжимает грудь, перехватывает дыхание, заставляет задыхаться.
Вот она цена, потери контроля. Я не могла! Я бы никогда так не поступила!
Но отсутствие воспоминаний, намекает, шепчет: А что, если могла? Что, если я сама согласилась? Я же была там. Я не остановила.
Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Боль хоть немного отрезвляет, возвращает в реальность. Но реальность еще страшнее. Потому что в ней теперь ни черта не осталось. Теперь моя реальность будет соткана из презрения к себе и боли.
Я не помню — шепчу я про себя, снова и снова, как заклинание. — Я не помню. Это не могло произойти по моей воле. Я не хотела. Я не соглашалась.
Осознание, что это вновь случилось не по моей воли, вызывает едкое чувство внутри, провоцируя рвотный порыв. Меня буквально тошнит от само́й себя, от всего вокруг: от воздуха, которым я дышу, — он кажется отравленным, пропитанным ложью и предательством; от одежды, что касается кожи, — она липнет, душит, будто чужая; от собственного тела, которое подвело меня, предало, позволило чему‑то ужасному произойти без моего согласия.
Мой мозг — вот главный враг. Он закрыл от меня ту правду, которую я теперь, возможно, никогда не узнаю. Он стёр, вычеркнул, спрятал за черной стеной те часы, те минуты, когда всё и случилось. И от этого становится ещё страшнее. Потому что пустота в памяти страшнее любых воспоминаний. Она даёт волю воображению, а воображение рисует самые мерзкие, самые отвратительные картины.
Почему я не остановилась? Почему не сказала „нет“? Почему позволила себе выпить столько? Почему доверилась тому, кому не следовало? — эти вопросы бьют по вискам, как молот. Я ненавижу себя за слабость, за наивность, за слепую веру в людей. За то, что не предугадала, не защитилась, не уберегла себя и свою любовь. Снова.
Ненависть к себе заполняет каждую клетку, вытесняет воздух из лёгких, сдавливает горло, не давая дышать. Я презираю себя за то, что оказалась такой уязвимой. За то, что снова стала жертвой — не героиней своей истории, а пешкой в чужой игре. Чувство груза ответственности упало на плечи тяжёлым мешком, придавив к земле. Стыд и ощущение грязи, которую не смыть никаким душем, проникают под кожу, разъедают изнутри.
Я вновь стала чьей‑то забавой, чьим‑то желанием, вещью — без воли, без голоса. Вещью, которую использовали. Попытка сжать руки сильнее, чтобы унять эту боль, не помогает — пальцы дрожат, не слушаются. С силой зажмуриваюсь, сдерживая поток слёз, но изнутри всё равно вырывается болезненный стон — тихий, надломленный, полный отчаяния.
Этот звук заставляет водителя такси, наконец, обратиться ко мне: — Девушка, вам плохо?
Я открываю глаза, смотрю в окно — знакомая улица, до дома осталось совсем чуть‑чуть. Соберись, Лия, — мысленно умоляю себя. — Ещё немного, и ты будешь в безопасности. Всего несколько шагов до убежища, где можно спрятаться, свернуться клубочком и попытаться перестать чувствовать.