Где‑то под утро пришло сообщение от Лёши. Я перечитываю его снова и снова, даже спустя два дня: «Марк в порядке».
«Марк в порядке». Эти слова эхом отдаются в голове, становятся мантрой, за которую я отчаянно цепляюсь. Он в порядке. Он будет в порядке. Он сильнее меня — он сможет это пережить. А я? Смогу ли я? Этот вопрос терзает меня изнутри, остается без ответа и жжет душу, словно раскаленное железо.
Выезжая на работу, я готовилась к новой пытке: нужно было надеть маску, натянуть фальшивую улыбку и убедить всех, что ничего не случилось. Улыбаться коллегам, улыбаться ему — тому самому человеку, от одной мысли, о котором перехватывает дыхание. Но судьба, то ли сжалившись надо мной, то ли насмехаясь, преподнесла странный подарок: ни Лёши, ни Марка я не встретила ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю.
Погрузившись в работу и в нескончаемый объем задач перед следующим этапом гонок, я на время забывалась. Погружалась в цифры, документы, планы, дедлайны— лишь бы не думать, не чувствовать, не вспоминать. Но тело не обманешь. К концу недели отражение в зеркале стало чужим: красные воспаленные глаза, темные круги, будто выжженные под глазами, осунувшееся лицо. Я старалась не смотреть на себя в зеркале, лишний раз. Боялась увидеть там то, что так старательно прятала: боль, пустоту и бесконечную усталость души.
Притворяться приходилось не только на работе — теперь эта маска стала нужна и для папы. Он, словно по зову сердца, начал звонить по несколько раз на день. Его голос, такой родной и заботливый, будто пытался пробиться сквозь ту стену, которую я возвела вокруг себя. Но я перезванивала ему только за рулём — только там, на дороге, среди потока машин и мелькающих огней, мне удавалось держать эмоции под жестким контролем. Только там я могла говорить с отцом так, словно моя жизнь не превратилась в груду обломков, разлетевшихся от удара, который нанесла я сама.
Мы говорили до самого дома — я старательно подбирала слова, сглаживала интонации, убеждала его в очередной раз, что у меня всё хорошо. Что я в порядке. Что всё идёт своим чередом. И он верил. Или делал вид, что верит. А я благодарила судьбу за то, что он не видит сейчас моего лица — красных глаз, дрожащих губ, этой внутренней агонии, которая рвалась наружу с каждым вздохом.
Закрыв машину, я направилась к подъезду. Но замерла в нескольких метрах от него — словно невидимая сила остановила меня на ходу. Недалеко, у подъезда, стоял Артем.
Тело мгновенно окаменело. Ноги приросли к асфальту, будто вросли в него корнями. В голове вихрем пронеслись воспоминания: тот день, та душераздирающая истерика, то липкое, отвратительное ощущение грязи, которое не смыть, не стереть, не забыть. Я снова почувствовала его — этот холод внутри, эту пустоту, заполняющую каждую клетку.
Артём заметил меня и двинулся в мою сторону. Шаг, ещё шаг — и я невольно попятилась, отступая назад, к машине. Паника накрыла с головой, перехватила дыхание, заставила сердце биться где‑то в горле. Не раздумывая, я сорвалась с места и побежала, судорожно нашаривая ключи в кармане.
Но не успела. Едва я схватилась за ручку водительской двери и дернула ее на себя, чья‑то мужская рука резко захлопнула дверь прямо перед моим лицом. Звук глухого удара эхом отозвался в груди — как последний гвоздь в крышке гроба, в котором хранились мои попытки убежать, спрятаться, забыть.
— Лия, я пришёл поговорить, — спокойно произнёс Артём за моей спиной.
Я вздрогнула, по коже пробежал ледяной озноб. На дрожащих ногах развернулась — но только после того, как он сделал несколько шагов назад. Будто это могло что‑то изменить. Будто расстояние между нами хоть как‑то меня защитит.
— Говори, — выдавила я из себя, с трудом разжав зубы. Смотрела на человека, которого теперь не просто не переносила — ненавидела всей душой. Ненавидела за его присутствие, за его голос, за то, что он вообще посмел появиться в моей жизни снова.
— Слышал, ты рассталась с Воропаевым, — бросил он равнодушно, будто обсуждал погоду.
Я молчала, прожигая его взглядом — холодным, пустым, безразличным. Что он хочет? Задеть меня? Вывести на эмоции?
— Честно признаться, я думал, ты не сделаешь этого. У вас же была такая любовь… — в его голосе прозвучала насмешка, едва уловимая, но режущая, как лезвие.
Стоять перед ним и не сорваться было невыносимо. Каждая его фраза словно удар по той кровоточащей ране в душе, которую он сам же и вскрыл. Хотелось закричать, ударить его, швырнуть в лицо всё, что накипело, обвинить во всём, что со мной произошло. Но я молчала. Потому что он не стоил ни одной моей эмоции. Ни одной слезинки. Ни единого крика.