Теперь эти строчки казалось ценнее всех драгоценных камней в мире, дороже золота, важнее всего, что у меня когда‑либо было. Каждая буква, каждый знак препинания — как напоминание о том, что я потеряла. О том, что сама оттолкнула.
Слеза скатилась по щеке, упала на экран, размывая буквы. Я прижала телефон к груди, будто это могло вернуть то, что ушло. В голове крутилась одна мысль: «Если бы можно было всё вернуть…»
Засыпала я также — с телефоном в руке, уткнувшись лицом в подушку. В хрупкой надежде, что проснусь — и всё окажется дурным сном. Что это не я его бросила, что Марк где‑то рядом, что он просто вышел на кухню сварить кофе, и через минуту я услышу знакомый скрип двери и его голос: «Просыпайся, ангелок…»
Но реальность была безжалостна. Телефон молчал. И в тишине квартиры я отчётливо слышала, как бьётся моё сердце — одно, без его ответа.
Глава 40. Ты мой сон.
Марк
Я отчетливо понимаю, что нахожусь в кровати не один. Сердце пропускает удар — а затем начинает биться чаще, почти болезненно. Медленно поворачиваюсь набок и вглядываюсь в девушку рядом: во мраке ночи её черты размыты, словно растворяются в густой тьме, оставляя лишь смутный силуэт — дразнящий и неуловимый.
Ее рука тянется к моей щеке, касаясь еле уловимым прикосновением, что я едва ли не решаю, будто это игра воображения, дуновение ночного ветра. Но нет — оно настоящее. Медленно она обводит каждую линию моего лица, будто пытается запомнить его заново, запечатлеть в памяти навсегда. Кончики её пальцев скользят по скуле, по линии подбородка, задерживаются у губ…
Затем её ладонь ложится на мою грудь — ровно туда, где неистово бьётся сердце. От этого прикосновения по телу прокатывается электрический импульс, обжигающий, пронзительный. Он пронзает меня насквозь, заставляя затаить дыхание.
Она смотрит на меня — я не вижу ее глаз, но чувствую этот взгляд. Он проникает под кожу, будоражит кровь, заставляет сердце биться в бешеном ритме. Знакомый аромат парфюма становится все ближе, все ощутимее — он словно заменяет кислород, удушает своей сладостью, лишает воли. Я задыхаюсь в нем — и в то же время не могу насытиться, упиваюсь им, как последним глотком жизни. Он разжигает внутри меня огонь — то ли пожар страсти, то ли пламя отчаяния.
— Родной, я так соскучилась. Голос, удар второй.
Это она мой ангелок. Ее голос, ее аромат, и наконец ее улыбка. Постепенно тьма отступает, и я, наконец, вижу ее глаза — грустные, уставшие, но полные такого тепла, что оно почти обжигает. Вижу легкую улыбку, эти милые ямочки на щеках, которые когда‑то заставляли меня улыбаться в ответ, несмотря ни на что.
Я тянусь к ней — отчаянно, жадно. Хочу прижать ее к себе, ощутить тепло тела, услышать биение сердца рядом со своим. Хочу почувствовать ее дыхание на своей коже, прошептать ей на ухо, как сильно я скучал, как безумно люблю.
Но стоит мне потянуться к ней, как моя рука проходит сквозь нее — невесомо, беспощадно. Ангелок никак на это не реагирует. Она продолжает смотреть на меня своими изумрудными глазами, словно заколдовывает, удерживая в этом мгновении вечной тоски.
Я делаю ещё попытку — и ещё. Мои пальцы скользят сквозь пустоту, хватаются за воздух. Всё тщетно. Она просто… испаряется. Растворяется в темноте, оставляя после себя лишь аромат духов и оглушительную тишину.
Я резко вздрагиваю, вырываюсь из сна, словно выныриваю из тёмной воды. Сердце колотится как бешеное — будто пытается пробить ребра, вырваться наружу. Голова раскалывается: пульсация отдает в виски.
Осматриваю кровать — смятые простыни, пустота рядом. В груди что‑то сжимается, скручивается в тугой узел. Уже четвёртый раз за неделю она снится мне. Четвёртый раз я просыпаюсь в холодном поту, с ощущением, что она только что была здесь — рядом, протяни руку… Но её нет.
Мой взгляд замирает на подушке рядом. Их две — она всегда спала на двух, подкладывала одну под голову, вторую — под руку. Эта привычка осталась, как и пустота, разъедающая меня изнутри. Боль вновь пронзает грудь — острая, безжалостная, режет без анестезии, без пощады.
Маша, девушка лучшего друга очистила мою квартиру от всех следов Лии, пока я жил в отеле. Выбросила, убрала, стерла — аккуратно, методично, будто стирала ластиком часть моей жизни. Но помогло ли это? Нет. Ни капли. Каждый угол, каждая стена, каждый квадратный сантиметр этого пространства пропитан воспоминаниями. Они вспыхивают перед глазами яркими, почти осязаемыми картинами — как кадры из фильма, который я не могу остановить.
В памяти эхом отдаются её слова: — Воропаев, а ты у нас любитель стильно одеваться, даже у меня нет столько вещей