«Нет‑нет‑нет. Он не посмеет. Не‑е‑ет», — кричу я про себя. В висках стучит кровь, в горле встает ком.
Воспоминания вспыхивают перед глазами, как кадры из фильма:
«Маша перешла границы».
«Так просто взяла и перешла границы? Марк, ты меня за дуру держишь?»
Эти слова, когда‑то сказанные мной, теперь звучат как приговор. Я помню тот разговор, ту боль — и понимаю: он делает это намеренно.
Воропаев мстит. Мстит за мои действия, за мой уход, за то, что я предала его.
Марк поднимается со стула. Медленно. Слишком медленно. Он нарочно растягивает момент, наслаждается моей растерянностью, моей болью. А потом — целует Машу. Прямо здесь, на глазах у всех.
Мир вокруг меня рассыпается на кусочки. Казалось бы, куда ещё? Но видно, есть куда. Видно, я ещё не пробила свое дно.
Воздух будто становится густым, тяжелым. Я не вижу ничего — только размытые силуэты, чьи‑то улыбки, возгласы и хлопки. В ушах звенит, руки дрожат, а внутри — пустота и острая, режущая боль.
Рома хмурится, переводит взгляд с Марка на меня, потом на Машу — и в его глазах читается непонимание. Краем глаза замечаю, что взгляды команды шокировано прикованы ко мне: в них и сочувствие, и неловкость, и даже какое‑то осуждение.
А Марк… смотрит на меня. В его взгляде — триумф, победа. Один, один Ратманова, произносит он мне своим взглядом.
Я сжимаю кулаки, глубоко вдыхаю. Нельзя показывать слабость. Не здесь, не сейчас.
— Следующий вопрос, — мой голос звучит ровно, почти бесстрастно. — Кто еще хочет задать вопрос пилотам?
Я заставляю себя улыбнуться, поворачиваюсь к очередному фанату, беру микрофон. Но внутри все кричит. Буря, словно торнадо. И я не знаю, как ее унять.
Даня ловко забирает внимание на себя — шутит, смеется, переводит все в шутку.
До моих ушей доноситься, еле различимая фраза от членов команды: «Я же тебе говорила, что ничего у них с Ротмановой не выйдет. Она, дура дурой, смотрела на него, как кот на сметану. А этот поиграл и пошел дальше».
Я чувствую, как подкашиваются ноги, как земля будто уходит из‑под ног. В ушах — гул, будто кто‑то включил белый шум на полную мощность.
Отдав микрофон ведущему, я разворачиваюсь и ухожу — почти бегу — подальше, не в состоянии контролировать то, что происходит. Внутри все дрожит, рвется на части.
Бреду к парковке, подальше от людей, от голосов, от взглядов. Каждый шаг дается с трудом, будто я пробираюсь сквозь вязкую массу. Опираюсь руками о машину Дани — металл холодный, жесткий — и медленно, почти сползая, опускаюсь на асфальт. Истерика накрывает волной, которую я больше не в силах сдержать.
Слезы льются ручьем, плечи содрогаются, дыхание прерывистое, рваное. Я прижимаю колени к груди что есть силы.
«Зачем? — мысленно кричу я. — Зачем он публично убил меня? Зачем унизил перед командой? Боль за боль, выстрел за выстрел… Но разве это справедливо? Разве я заслужила такое?»
Я не понимаю, что происходит. Не чувствую холода, ветра, асфальта под ногами — ничего, кроме сжигающей, невыносимой боли внутри, которая разрывает грудную клетку, будто там взорвалась бомба. Она заполняет каждую клетку, каждый нерв, каждую мысль.
«Виновата. Приговор.», — шепчут голоса в голове. И я им верю.
— Лия! — слышу громкий голос. Кто‑то зовет меня, но я не откликаюсь. Зажимаю уши руками, прижимаясь сильнее к коленям, пытаясь захлопнуть дверь в этот мир, заглушить свой болезненный всхлип.
— Лия!
— Лия, ну же, девочка, где ты? — звучит уже слишком близко, и в голосе я узнаю Даню.
— Вот ты где… Черт. Черт, Лия, поднимайся, не сиди так, пожалуйста, — он пытается помочь мне встать, но я не поддаюсь. Мое тело не слушается — оно будто чужое, тяжелое, неповоротливое.
— Лия, девочка, посмотри на меня, эй… Лия, Лия… — его голос звучит настойчиво, но мягко, без паники, без осуждения.
Я медленно поднимаю взгляд и вижу перед собой серые глаза. В этих глазах — ни грамма испуга, только тревога и решимость. Он пытается вытащить меня с этого дна, но я не в силах даже протянуть руку для спасения. Внутри — пустота и тяжесть, будто я привязана ко дну океана и не могу всплыть.
— Так, понятно, — коротко бросает он.
Сильные руки поднимают меня с асфальта — так бережно и одновременно уверенно, что я невольно утыкаюсь лицом в его шею. Ощущаю тепло его кожи, слышу биение его сердца — ровное, спокойное. Оно как будто задает ритм, по которому я должна начать дышать снова.
Он открывает дверь машины и аккуратно усаживает меня на сиденье. Мое тело пробивает сильная дрожь — неудержимая, судорожная. Слезы все еще катятся по щекам, но теперь я хотя бы не одна.