Открыв первое изображение, я тут же понимаю, что за мероприятие, кто все эти приглашенные гости, и кто центр внимание на этом фото. Воропаев, веселый, пьяный отмечает свою очередную победу. Только в этом фото, было одно но, с темными волосами, ярко накрашенным лицом и довольно откровенном платье. Она стояла, рядом приобняв парня за талию. Его же рука лежала чуть ниже ее талии, где-то в области крестца. Следующее фото было, как они смотрят друг на друга, еще одно было, где целуются. Казалось бы, все понятно Лия, зачем ты продолжаешь на это смотреть, но палец смахивает изображение в сторону и следом прогружается видео. Обмывают кубок всей троицей, на лице промелькивает улыбка, когда замечаю веселого Даню, он заслужил это. А следом Воропаев похотливо целует девушку, так, словно сейчас поимеет ее прям там. Никто не обращает на это внимание. Закрываю видео и вижу загрузившееся текстовое сообщение
Неизвестный абонент: А ты уверена, что у вас была любовь?
Голосовое сообщение. Включаю, хотя не стоило бы. Но я это делаю.
— Марк, признайся, скучал по мне? Знакомый голос девушки из динамика, заставляя замереть меня на месте.
— Тебе не кажется, что разговоры здесь ни к чему? Звучит в ответ голос Воропаева. Я отчетливо слышу, как он ее целует, как дышит, и все это вызывает чувство тошноты.
— Я хочу услышать, как ты хочешь меня.
Пауза. Чертова пауза. А затем мой мир ломается окончательно, слеза катиться по щеке, но я даже не чувствую ее.
— Хочу слышать, как ты умоляешь меня не останавливаться. Как выкрикиваешь мое имя. Достаточно?
Голос Марка звучит слишком уверенно и возбужденно. Рука дрогает и телефон летит на пол, громко ударяясь об кафель.
Мой внутренний мир настолько разрушен, что я не могу собрать воедино весь спектр своих эмоций. Сообщения от Леши, перед тем как я села в самолет, совершенно не вяжутся с фото и видео.
Я взаправду весь полет думала о том, что сказать ему, если решусь позвонить. Но чтобы я ни сказала не оправдает меня. А теперь и вовсе каждое слово потеряло былой смысл.
Воропаев не жалеет о своем действии. Одна дверь закрылась, другая открылась.
Боль ментальная ощущается на физическом уровне, выворачивает меня наизнанку. А в голове лишь одна фраза “Сама виновата”.
В ушах нарастает резкий звон, будто кто-то включил сирену прямо в моей голове. Перед глазами все медленно расплывается, теряя четкие очертания, превращаясь в мутные пятна света и тени. Ноги окончательно теряют силу, и я чувствую, как они подкашиваются, словно кто-то выдернул из-под меня опору. Мир стремительно темнеет, сужаясь до одной точки, а потом и она исчезает. Я падаю на пол, и последнее, что успеваю подумать, — что даже удар о кафель не приносит облегчения. Потому что самая сильная боль — не снаружи. Она внутри.
Медленно и мучительно я прихожу в себя — будто выныриваю из густой, липкой темноты. Первое, что удается различить, — резкий, стерильный запах антисептика, от которого хочется сморщиться, но даже на это нет сил. Осматриваюсь по сторонам, моргая, чтобы прогнать рябь перед глазами, и понимаю: я в больнице. Бледные стены, приглушенный свет, тонкий скрип тележки где‑то в коридоре… Но как я здесь очутилась?
Рука автоматически тянется к виску — и замирает, наткнувшись на пластырь на лбу. Под ним кожа натянута, пульсирует тупой, настойчивой болью, словно внутри поселился дятел, который методично бьет по нервным окончаниям, не давая ни секунды передышки. Нащупываю края пластыря, пытаюсь вспомнить хоть что‑то, но в голове — только обрывки: холодный кафель под спиной, звон в ушах, темнота… И больше ничего.
В смотровую заходит моя соседка, Лидия. Пожилая, с седыми волосами, аккуратно собранными в тугой пучок, и в старом, но опрятном пальто. Ее взгляд скользит по мне — и в нем столько тревоги и пережитого страха, что на секунду мне становится стыдно за то, что я вообще заставила ее волноваться.
— Милая, ты пришла в себя… Господи, я так за тебя испугалась. — Ее голос дрожит, и она крепче сжимает ремешок своей сумки.
Она испугалась за меня? Эта мысль пробивается сквозь туман в голове, царапает где‑то глубоко, потому что сейчас, когда весь остальной мир будто отвернулся, эта простая человеческая забота кажется чем‑то невероятно хрупким и ценным.
— Что… Как… Я упала в обморок? — каждое слово дается с трудом, будто язык не слушается, а горло сжимает невидимая рука. Хочется снова закрыть глаза и провалиться в сон.