— Я услышала грохот и решила проверить, все ли в порядке. А дверь оказалась открыта в твоей квартире… Господи, ты лежала на полу без сознания. Я перепугалась! — Лидия делает шаг ближе, и в ее глазах стоят слезы, которые она старательно сдерживает, не желая показывать свою слабость. — Хочешь, я позвоню кому‑нибудь? Может, твоему молодому человеку?
— Нет! — выпалываю слишком резко, почти выкрикиваю, и от этого резкого движения в голове вспыхивает острая боль, заставляя зажмуриться. — Он в другом городе, у него соревнования… Не стоит его пугать, — уже тише добавляю, смягчая голос, чтобы не обидеть Лидию, чтобы она не начала задавать лишние вопросы, на которые у меня нет сил отвечать.
— Как скажешь, милая… — она кивает, будто принимая мое решение, хотя в ее взгляде читается тихое несогласие: ей хочется, чтобы рядом со мной был кто‑то, кто возьмёт на себя эту тяжесть. — Врач спрашивал, не в положении ли ты… Я, правда, ответила, что не знаю. Но он скоро подойдёт к тебе.
Ее слова ударяют по мне тихо и со всего размаха. Внутри все сжимается. Мозг, несмотря на туман и боль, начинает с пугающей точностью отсчитывать дни: дату последних месячных, наш последний раз с Марком… Если я правильно сейчас подсчитала… Нет, это не может быть правдой. Я же перешла перешла на таблетки. Я же не могу быть беременной. Эта мысль крутится в голове, как заезженная пластинка, пытаясь заглушить другие, более страшные догадки.
Спустя десять минут в смотровую заходит молодой мужчина в белом халате — судя по всему, мой доктор. В руках у него планшет, на носу — очки, сползшие чуть ниже переносицы. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на пластыре, на темных кругах под глазами, на моих руках, которые я бессознательно сжимаю в кулаки. И в этом взгляде столько профессионального сочувствия, что мне становится не по себе: неужели я выгляжу настолько жалкой?
Он присаживается на край стула рядом с кроватью, кладет планшет на колени и смотрит на меня уже не как на медицинскую карту, а как на человека, которому нужно не просто лечение, а понимание.
— Расскажите, что помните? Что чувствовали пер,ед тем, как потерять сознание? — голос у него спокойный, ровный, без излишней мягкости, которая могла бы звучать как жалость, но и без той холодной отстраненности, которая заставляет съеживаться.
И я выдаю ему абсолютно все. Без прикрас, без попыток казаться сильнее, чем я есть. Рассказываю про отсутствие нормального сна, про то, что ем, когда получиться. Про работу и эмоциональные качели, которые швыряют меня из одной крайности в другую. И в итоге, когда кажется, что хуже уже некуда, добавляю то, о чем только что вспомнила: — У меня недельная задержка.
Эти слова повисают в воздухе, тяжелые и неумолимые, и я сама не понимаю, зачем их сказала — может, чтобы он нашел хоть какое‑то объяснение тому, почему я рухнула на пол, почему мир вдруг стал слишком тяжелым для моих плеч.
— Док, дайте мне обезболивающее и отпустите домой, — прошу я, и в моем голосе звучит не столько просьба, сколько усталое признание поражения: я хочу просто оказаться в своей комнате, завернуться в одеяло и спрятаться от всего мира.
Врач не торопится отвечать. Он чуть наклоняет голову, снимает очки и кладет их на планшет, а потом смотрит на меня так серьезно, что внутри все сжимается от нехорошего предчувствия.
— Лия, давайте сначала разберемся с вашим здоровьем, хорошо? — говорит он мягко, но твердо, без права на возражения. — Возьмем у вас кровь на ХГЧ — это поможет прояснить ситуацию. Потом выясним, почему случился обморок. И обязательно исключим сотрясение — вы рассекли себе лоб, судя по всему, об мебель или плитку. Это не шутки.
Я хочу возразить, сказать, что мне не нужны все эти анализы, что я просто устала, что все пройдет, если я посплю. Но слова застревают в горле, потому что в глубине души я понимаю: он прав. Что‑то во мне сломалось, и этот обморок — не просто случайность, а крик моего тела, которое больше не может держать всё в себе.
— Как скажете… Но потом можно домой? — в моем голосе звучит не столько просьба, сколько слабая надежда на то, что весь этот кошмар можно просто выключить, как надоевший фильм, и вернуться в привычную рутину, где не нужно ни о чем думать.
— Лия, может, пора позаботиться о себе? Работа не убежит, личная жизнь тоже. А вот здоровье легко потерять, но сложно восстановить, — доктор говорит это не как дежурный совет, а так, будто сам когда‑то прошел через подобное и теперь знает цену этим словам. В его взгляде нет назидательности — только спокойная уверенность человека, который видел слишком много людей, сломавшихся из‑за того, что слишком долго игнорировали сигналы собственного тела.