Пять дней я провожу в больничной палате — в этом замкнутом пространстве время течет странно: часы растягиваются в вечность, а дни сливаются в один монотонный, серо‑белый поток. Мне ставят капельницы, кормят невкусной едой, дают таблетки — и я принимаю всё это добровольно, без споров, без привычного внутреннего сопротивления. Словно сама рада подчиняться чужим распоряжениям: вот тебе лекарство, вот тебе график, вот тебе кровать, на которой можно просто лежать и не принимать никаких решений.
От столь большого количества сна организм понемногу начинает приходить в себя: уходит эта свинцовая тяжесть в конечностях, голова уже не раскалывается от каждого резкого звука, пульс не скачет, как загнанный зверь. Но мое моральное состояние будто живёт по своим, отдельным законам — и там, внутри, ничего не налаживается. Наоборот: чем тише становится тело, тем громче кричит память.
Часто перед сном, когда свет в коридоре приглушают, а по палатам разносится тихий шепот дежурных медсестёр, перед глазами встаёт одна и та же картинка — чёткая, безжалостная, будто выжженная на сетчатке. Марк целует Машу… А следом — то самое голосовое сообщение, его уверенное, спокойное «хочу», от которого внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Сколько бы я ни убеждала себя, что он имеет право жить дальше, что я сама всё закончила, сердце упрямо не принимало этого.
В один вечер я всё же не выдержала. Сидела в коридоре у окна, смотрела, как город зажигает огни, и чувствовала, как эта пустота внутри становится невыносимой. Пальцы сами набрали номер Воропаева. Было поздно, почти полночь, но я почему‑то верила, что он ответит.
После четырех гудков трубку подняли. Я заговорила первой, судорожно собирая мысли в кучу, чтобы голос не дрожал, чтобы звучать хотя бы немного спокойно:
— Марк, привет. Извини, что поздно… Я знаю, знаю, что не имею права на это, но я попала в больницу. Хотела попросить, чтобы ты мне помог…
Протараторив это на одном дыхании, я вздохнула и закрыла глаза, вжалась в жесткое кресло, словно хотела стать меньше, незаметнее, и ждала ответа, который казался тяжелее любого приговора.
Но он последовал не сразу. А когда прозвучал, то не его голосом.
— Лия… — раздался чужой, смутно знакомый женский голос. — Слушай, Марк спит, не хочу его будить. Думаю, тебе лучше позвонить кому‑то другому. Не думаю, что Марк захочет тебе помочь, сорри.
Во мне больше нечему было умирать — эта мысль пришла с пугающей ясностью, холодной и окончательной. Всё, что могло сломаться, уже сломалось. Собравшись с последними силами, я выдала надломленным, почти беззвучным голосом:
— Да, хорошо.
На той стороне послышались гудки оборвавшегося звонка. Я осталась сидеть в тишине, которую теперь наполнял только мой собственный, сдерживаемый плач. Забравшись на кресло с ногами, я прижала колени к груди и уткнулась в них лицом, чтобы никто не слышал моих всхлипов, чтобы ни одна медсестра не подошла с этим своим вежливым, но чужим «всё будет хорошо».
Последующие дни проходили один за другим, похожие друг на друга, как капли дождя. Мой телефон разрывался от уведомлений рабочих чатов — бесконечные вопросы, дедлайны, уточнения, которые раньше заставляли меня чувствовать себя нужной и важной. Теперь они казались бессмысленным шумом. Единственные, кому я отвечала, были Саша и моя помощница — с ними разговор получался простым, без лишних эмоций, без необходимости объяснять, почему, я такая тихая, почему отвечаю односложно.
Папа звонил несколько раз. И каждый раз, слыша его голос, я чувствовала, как к горлу подступает комок. Он спрашивал, как я, не нужно ли чего, и я, нарушая собственное обещание никогда ему не врать, снова и снова говорила, что всё в порядке. Не могла найти в себе силы признаться, что разрушила свою жизнь и потеряла любовь всей своей жизни. Слова застревали где‑то посередине, превращаясь в глухое «всё нормально, пап, не переживай».
Через пять дней этого добровольного заключения меня, наконец, отправляют домой. Врач с лёгкой, искренней улыбкой на лице подмечает улучшения моих показателей: давление стабильное, анализы лучше, организм потихоньку восстанавливает силы. Он от всей души просит заботиться о себе чуть внимательнее, не гнать себя, не пытаться сразу вернуть прежний темп.
Я добросовестно обещаю выполнять все его рекомендации. И даже почти верю в то, что смогу. Но где‑то глубоко внутри понимаю: тело можно вылечить таблетками и покоем, а вот сердце — нет. Ему не выпишешь рецепт и не назначишь курс капельниц. Ему нужно время. Много времени. И, возможно, немного чужой доброты, которая не будет требовать ничего взамен.