— Лёш, прости, я очень устала. Хочу поехать домой. Давай потом поговорим?— прошу я, и в этом «потом» прячется вся моя надежда на то, что к тому моменту я буду гораздо стабильнее, чем сейчас.
— Ты на машине?
— Нет.
— Хорошо, тогда поехали, я отвезу тебя домой. По пути и расскажешь. Или не расскажешь — если не хочешь.
Я выдыхаю с облегчением, когда он показывает в сторону машины. Может оно и к лучшему. Мне необходимо просто с кем-то поговорить. По пути к моему дому я рассказываю Леше про фотографии с неизвестного номера, про обморок, срыв и больницу. Про то, что устала. Что хочу взять паузу и восстановиться. На что он поддерживает мою затею. Где-то в диалоге просто молчит, не углубляя тему. По пути мы заезжаем в аптеку. Закупившись лекарствами по рецепту врача, мы, наконец, двигаемся в сторону дома.
— Зайдешь на чай? Спрашиваю с улыбкой зная, что не откажет.
— Зайду, давай только припаркуюсь по нормальному.
Мы поднимаемся в квартиру, и первым делом я слышу, как Леша тяжело вздыхает — этот тихий, чуть усталый звук говорит громче любых слов. Он обводит взглядом квартиру, и в его глазах мелькает не осуждение, а какое‑то горькое понимание: он видит не просто беспорядок, а следы того, как меня постепенно накрывало, как силы таяли, а руки опускались всё раньше и раньше.
— Иди ставь чайник, помогу тебе немного с твоим безобразием, — проговаривает спокойно, но так твердо, что спорить почти не хочется. Почти.
— Забей. Проговаривают, двигаясь в сторону кухни. — Леш, я серьезно. Забей, я сделаю все сама, как силы будут. Он смотрит на меня, я смотрю на него и слышу тихое.
— Не сделаешь, иди чай делай.
Пока я вожусь на кухне — ставлю чайник, пытаюсь собрать из того, что есть, что‑то похожее на перекус, — Леша действительно принимается разбирать этот хаос. Периодически из другой комнаты раздается мужской голос, с вопросом куда сложить ту или иную вещь, не выбрасывать ли что‑то, что лежит тут явно не первую неделю. И от этого мне становится еще теплее: он не хозяйничает, не наводит свой порядок, он помогает мне вернуть мой.
На моем творческом столе, где я раньше любила рисовать, в хаотичном беспорядке уже несколько недель валяются краски и кисти. Иногда я пыталась выплеснуть боль на холст, схватить кисть, провести резкий, злой мазок, дойти до грани — и бросить всё как есть, потому что сил не хватало даже на то, чтобы смыть краску с пальцев. Сборы к прошедшей командировке прошли ровно в таком же лихорадочном ритме: вещи выхватывались из шкафа, паковались кое‑как, а потом так и остались лежать кучами, напоминая о том, как стремительно все рушилось.
Моя любимая квартира, которая когда‑то была тихим, уютным убежищем, теперь казалась жалким подобием дома — будто кто‑то стер из нее всю душу, оставив только голые стены и следы моей усталости.
— Красиво рисуешь. Произносит Леша, заходя на кухню именно в тот момент, когда я ставлю две кружки чая на стол. — Как ты? хорошо себя чувствуешь?
Леша задает вопрос, на который, я сама не знаю ответа. Хорошо ли? а чем измеряется это хорошо? в моем случае отсутствие истерик и слез, наверное, уже отлично.
Я чуть пожимаю плечами, стараясь не выдать, как сильно внутри всё сжимается от этого простого, вопроса.
— Я не знаю. Наверное, хорошо, раз сижу тут и говорю с тобой. Произношу спокойно, обхватывая руками кружку чая, что так приятно обдает теплом мои ладони.
— Лия, не ты, не Марк не говорите, что случилось между вами. Но очевидно, что-то серьезное. Я хочу вам помочь, но не понимаю как.
— Марк не сказал тебе причину?
— Нет, что ты. Его обида душит, еще слишком рано для признаний от Воропаева.
— Понятно.
— Значит, и ты не скажешь? Продолжал настаивать парень, смотря в мои изумрудные глаза, ища там, то, за что можно зацепиться.
— Не хочу, мне слишком боль само́й себе в этом признаться, не то чтобы говорить.
Лежавший на столе телефон Леши, неожиданно завибрировал. Засветившаяся фотография на экране произвела взрыв ядерной бомбы внутри меня. Мне даже не нужно было читать имени звонившего. Голубые глаза, что смотрели в тот момент с экрана, были узнаваемы для меня даже среди миллионов других голубых глаз.
— Марк, что-то срочное, могу перезвонить? Проговаривает Леша.
— Да я быстро, погнали в бар на Лубянке, как его же, название забыл, но мы туда еще ходили осенью с тобой.
— Карц 220, ты про этот?
— Да, подъезжай где нить через два часика. Можешь с Машкой, я тоже тут прихватил симпатичную.
Абсолютная тишина дала мне услышать весь диалог и его голос. Марк был навеселе. Леша смотрел на меня, не отрывая глаз. Я молчала и держалась стойко, лишь руки под столом сжимали кофту. “Прихватил симпатичную” эта фраза как игла вошла в мое сердце, заставляя его умирать дальше.