Разговор двоих закончился быстро. Леша согласился с предложением Воропаева и положил трубку. Поднявшись из-за стола, я принялась убирать посуду. Ставя в раковину последнюю кружку, она выскальзывает из моих рук и разбивается, ровно как и моя выдержка. Всхлип один, второй, слезы текут дорожкой по лицу. Ноги слабеют, душу сковывает в тески. Мужские руки обнимают меня со спины, стараясь удержать на ногах.
— Ну все, все. Тише, тише. Он гладит меня по волосам, спине. Прижимая меня к себе покрепче. Я не знаю, сколько проходит время, когда слезы, наконец, опустошают чащу, что наполнена болью внутри, и я перестаю плакать. Лишь тихо всхлипываю. — Давай выпьешь лекарство и уложим тебя спать, что скажешь?
Я лишь киваю в ответ. Леша помогает мне дойти до кровати. Мягкая и любимая кровать принимает меня в свои объятия. Внутри вновь пустота. Я живу на репите одних и тех же эмоций. Боль, опустошение, тоска, боль. Все повторяется из раза в раз.
Леша приносит мне чай с ромашкой и достает из пакета таблетки.
— Ты уверена, что они тебе нужны? спрашивает, кидая взгляд на антидепрессанты, которые я купила вместе с выписанными препаратами от врача.
Это золотая таблетка, которая спасет меня, а точнее, сделает безэмоциональной куклой.
— Не знаю. Произношу, смотря на друга.
Леша сел на край кровати и взял меня за руку. — Такая холодная. Ли ты меня пугаешь, скажу не скрывая.
— Не переживай, я справлюсь.
Он отводит взгляд и молчит долю секунды, когда наши взгляды вновь встречаются, его телефон срочно требует хозяина — Извини.
В Трубке звучит женский голос. А в ответ парень сразу меняет интонацию. — Солнышко, ты где?
— Да езжай туда, я подъеду чуть позже, хорошо?
В конце диалога он просит девушку быть аккуратной и говорит, что любит. Сердце сжимается от этих слов. Проклятая память подкидывает голос Воропаева “Я так тебя люблю ангелок, ты не представляешь” заставляя внутренности моего тела вновь чувствовать боль.
— Не будут проблем, ну то, что ты сейчас здесь? Произношу, кидая взгляд на его телефон, что находиться в его руке.
— Нет, не переживай. У меня к тебе одна просьба береги себя, спи, отдыхай, и, если что-то нужно, ты просто позвони. Я остаюсь твоим другом, что бы ни случилось. Договорились?
Я выдавливаю из себя измученную улыбку и киваю, давая согласие на его слова. Леша берет мой телефон и добавляет свой контакт в список избранных контактов на случае чп — Я на связи двадцать четыре на семь, поняла?
— Он же твой лучший друг, и точно не будет рад, тому, что ты делаешь для меня.
Леша улыбается мне искренне с теплом в глазах. — Ли. Ты слишком переживаешь за него, за меня. Позаботься о себе. Если я тебя спрошу, в курсе ли твой папа, что его девчушка снова переживает тяжелые времена, ты ведь мне скажешь, что не хочешь его волновать. А твоя единственная подруга в Италии. У тебя остался только я.
Слишком точные слова, слишком четкое попадание в цель. Уголки губ мягко тянутся вверх — Умеешь слова подбирать, засранец.
Мы улыбаемся, смотря друг на друга. Его пальцы мягко поглаживают мою хрупкую и холодную руку.
— Не весь мир соткан из предателей. Человеку нужен человек.
Я киваю в знак согласия. На прощание мы перекидываемся парой слов, и я, наконец, заворачиваюсь в одеяло и закрываю глаза, проваливаясь в сон.
Марк
Прошло пять дней с момента окончания этапа в Красноярске — и этот город, с его суровым ветром и серыми проспектами, будто остался в другой жизни. С приездом в Москву всё само собой покатилось по накатанной колее: дела, встречи, изматывающие тренировки, где каждая мышца кричала, заглушая мысли. Я хватался за эту рутину, как за спасательный круг, лишь бы не оставаться наедине с тишиной, которая умела говорить слишком громко.
Звонка от Лии я так и не дождался. И каждый раз, глядя на пустой экран, ловил себя на глупой, упрямой надежде: а вдруг? Наивный…
Почти каждый второй вечер я нарочно заполнял чужими голосами и смехом, лишь бы не слышать собственного. Знакомое до боли состояние, в котором я давно забыл, как просто существовать. Если прошлое расставание с Ксюшей было как удар ножом — резкое, кровавое, с горьким послевкусием предательства не только от девушки, но и от друзей, что скрывали правду за натянутыми улыбками, — то с Лией всё оказалось куда коварнее. Не было ни криков, ни разбитой посуды, лишь ее глаза, наполненные страхом, и признание в совершенном. Я до сих пор не мог разобраться в своих чувствах: то ли злился на неё, то ли на себя, то ли просто скучал по нам.