— Принеси нам Glenfarclas двенадцатилетний, и девчонкам повтори коктейли, — бросаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без надрыва.
— Извините, у нас нет Glenfarclas. Могу предложить Dalmore двенадцатилетний, — спокойно отвечает официант, чуть склонив голову.
— Сойдёт, неси, — киваю, не желая вдаваться в дискуссии. Сейчас любая бутылка — лишь средство, а не цель.
— Решил нажраться, Воропаев? — произносит Леха, глядя на меня с каким-то странным, смешанным выражением — не то с упреком, не то с тревогой. Время от времени он кидает короткие взгляды на мою спутницу — не оценивающе, а скорее проверяя, все ли в порядке, не слишком ли я перегибаю палку. Ведь она всего лишь очередная, с кем я забываюсь.
— Почему и нет? — пожимаю плечами, стараясь выглядеть безразличным, хотя внутри все сжимается от этого простого, но такого тяжелого вопроса.
Леха не отвечает — он целиком поглощен своей девушкой, ловит каждый ее взгляд, каждое движение, будто весь остальной мир перестал для него существовать. В этом есть что-то почти трогательное: как он замирает, когда она смеётся, как чуть наклоняет голову, чтобы лучше слышать ее слова. А я цепляюсь за стакан, как за спасательный круг.
Алкоголь льётся внутрь, растекается по венам, даруя обманчивое, но такое желанное удовольствие. У него есть особое, почти коварное побочное действие: он притупляет боль, затуманивает разум, прячет острые углы воспоминаний за мутной пеленой, словно накинув на них серую вуаль. На мгновение становится легче — будто кто-то убавил громкость в голове, и этот бесконечный, изматывающий внутренний монолог наконец-то стих.
— Мальчики, вы не против, если мы пойдем, потанцуем? — произносит моя спутница, чуть наклонив голову. В ее голосе — легкая игривость, смешанная с ожиданием, будто она искренне верит, что сейчас все станет проще, веселее, ярче. Ее глаза блестят в полумраке бара, и в этом блеске мелькает что-то очень живое, очень настоящее — то, чего мне сейчас отчаянно не хватает.
— Конечно, детка, делайте что хотите, — отвечаю ей, притягивая к себе светловолосую и целую в губы. Слизывает с них вкус коктейля и тихо, почти про себя, шепчу: — Вкусная… Сегодня у меня будет прекрасный десерт на ночь.
Я перевожу взгляд на друга, когда мы остаемся одни, и в груди сжимается что-то тяжелое, колючее.
— Ну что, ответишь на мой вопрос? — говорю твердо, не скрывая эмоций, сильнее обхватывая ладонями стакан с виски.
— Какой, Марк? — произносит Леха, отпивая виски. Спокойно, неспешно, будто время для него течет иначе — медленнее, ленивее.
— Какого хуя забыл у нее дома? — вырывается у меня, голос, чуть дрожит от сдерживаемой ярости.
— А тебя это так волнует? — бросает он, чуть приподняв бровь.
Сжимаю челюсть до хруста, отвожу взгляд на девочек, кружащихся в полумраке зала. А действительно, волнует ли? Внутри что-то скребет, царапает, не дает покоя. Это чувство унять не подвластно, ни одной девушкой, не алкоголем, не скоростью. Это чувство может унять только Лия.
— И как она? — вопрос вырывается бесконтрольно, сам собой, будто кто-то другой его произносит. Но, к моему удивлению, он приносит облегчение.
— Притворяется, что всё хорошо.
Притворяется… Значит. Это она делает умело, я бы даже сказал — профессионально. Только вот от слов друга на душе становится неспокойно, тревожно. Рука сама тянется к бутылке. Наполняю свой бокал и бокал друга. Опрокинув в себя очередную порцию, опускаю глаза на телефон, лежащий рядом. Она так и не позвонила.
— Марк, что произошло? — Леха смотрит на меня пристально, в его взгляде — не просто любопытство, а настоящая тревога за друга.
Неужели не сказала, не призналась лучшему другу в своей ошибке? Могу ли я сейчас говорить за нее? Да почему я вообще думаю о ее чувствах, о моих она не думала, когда раздвигала ноги перед своим Артемкой. До сих пор руки чешутся избить его, сломать, стереть с лица земли эту самодовольную улыбку, чтобы никто потом не смог ее собрать заново.
— Марк, — друг снова возвращает меня из этих темных мыслей, голос его звучит чуть резче, настойчивее. — Ты полегче налегай на выпивку!
Ещё один бокал виски — прежде чем скажу правду. Прежде чем вывалю на Лёху эту тяжесть, которая давит на грудь, не давая дышать.
— Она изменила мне. С лучшим другом.
Полегчало, почему блять полегчало. Как это на хуй работает? Леха молчит, слишком долго, и эта тишина звенит в ушах громче любой музыки. Откидываюсь на удобном диване, прикрываю глаза. Перед глазами летит тот день.
“—Маленькая моя, ну ты чего. Все позади, я рядом. Лия поднимает свой взгляд на меня. Пальцами смахиваю ее слезинки.”