У Сентеша было трое сыновей, и все трое погибли: один на войне, другой от чахотки, третий от рака. Может быть, пережитое сделало его отзывчивым? Дани не раз размышлял, почему один человек на склоне лет становится злобным, жадным, а другой — мудрым, все понимающим, способным презирать жизненные мелочи. Старика Сентеша Дани уважал с самого детства, когда еще никого ни во что не ставил.
— Хороша семейка, члены которой с удовольствием расхитили бы все кооперативное имущество, вплоть до последнего гвоздя, — возразила Мока. — И это не первый случай. Ну ладно, до сих пор воровали только люцерну, отруби и тому подобное, но брезент нельзя спрятать так, чтобы не нашли вора.
— Вора нечего ловить, — нехотя пробормотал сторож. — Ведь он не закоренелый жулик. Надо предупреждать кражи.
— Но эту кражу уже не предупредишь, — безнадежно махнула рукой агрономша, и ее нежные щеки стали постепенно краснеть. (Дани удивляло, почему белая нежная кожа на лице у Моки, целые дни проводившей в поле, не загорала, не трескалась, не лупилась на солнце, как штукатурка у старых домов.) — Надо теперь же принять меры, если мы не хотим, чтобы народ сел нам на голову. Вы как член партии должны это понимать.
— Да ведь люди здесь не воры, — попытался еще раз возразить сторож, но больше спорить не стал.
— Подождите, товарищ агроном, — вмешался Дани. — Что важней? Найти брезент или унизить человека?
— Так как речь идет о краже брезента, я не могу отделить одно от другого.
— А именно это важно сделать, — сказал Дани и обратился к сторожу: — Кто работал в тот день в Ореховой долине?
— Ну, животноводы…
— А еще кто?
— Три подводы послали туда за зелеными кормами. И бригада Иштвана Прохазки рыхлила кукурузу.
— Брезент увезли на подводе или запрятали где-нибудь там поблизости. Дядя Андриш, объявите всем, кто вчера работал в Ореховой долине, пусть в трехдневный срок вернут брезент. Иначе мы заявим в полицию и произведут обыск во всех домах, во всех без исключения, и у вас, и у меня. И не поздоровится тому, у кого на чердаке или в сарае под сеном найдется этот проклятый брезент!
Старик Сентеш удовлетворенно улыбнулся и пошел к двери, с трудом волоча свои искалеченные ревматизмом ноги.
Мока лишь молча вздохнула. Конечно, в госхозе… да и в старом кооперативе… Эх! Когда же здесь будет порядок? Метут сор из одного угла в другой.
Тяжелые предчувствия мучили Дюри Пеллека. Если украденный брезент обнаружат на чердаке у Регины, ее в лучшем случае отправят в деревню к родственникам. А где он найдет тогда ежедневно горячий обед и раз в неделю куриный бульон? Его мать стала совсем плоха. «Долго она не протянет», — говорили друг другу родные и навещавшие ее соседки.
Как-то раз Дюри забыл захватить с собой ключ от домашнего чулана и в полдень прибежал в деревню. Он с удивлением обнаружил, что бутыль с палинкой стоит нетронутая. Тогда он понял, что его матери приходит конец. Она уже никогда не поправится, не сможет стирать, заниматься уборкой, готовить обед и ужин. Раньше, когда он возвращался вечером домой с поля, «ужин» еще носился по двору. Пока Дюри распрягал лошадей, задавал им сена, цыпленок уже оказывался на столе. Приправленный перцем, в сметанном соусе, он аппетитно дымился рядом с галушками и огуречным салатом…
Нет, брезент ни в коем случае не должны найти на чердаке у Регины, даже если он там.
Но Регина не желала вступать с ним в какие-либо переговоры или идти на соглашение. Дюри не оставалось ничего другого, как в последнюю ночь перед истечением трехдневного срока, когда Регина спала, залезть к ней на чердак и обшарить его. Под прошлогодним сеном он отыскал тщательно запрятанный брезент. Взвалив его на плечо и осторожно нащупывая ногами в резиновых сапогах ступеньки, спустился он в темноте с лестницы. Была теплая июньская ночь, ясная, безлунная. Дюри остановился на минутку за углом дома. До скирды надо было пройти около ста метров по открытому, вытоптанному коровами перелогу. Дюри не решался идти по нему. Его мог кто-нибудь увидеть, хотя бы Регина из окна. Справа аллея, густо обсаженная деревьями, темная, как тоннель, вела к шоссе. Лучше он донесет брезент до шоссе и оставит его в самом конце аллеи. На рассвете сторож все равно найдет его.
Шагов на тридцать отошел Дюри от дома, когда его ослепил свет электрического фонарика. Оторопев, он остановился и услышал удивленный возглас:
— Это ты… приятель?
Голос принадлежал председателю. Дюри бросило в пот. Он улыбнулся смущенно и с некоторым облегчением. Ведь с Дани они друзья и его можно не опасаться.