Ему не оставалось ничего другого, как вынести на голосование вопрос о новом обмере приусадебных участков. Решение произвести обмер приняли незначительным большинством голосов. Дани смотрел на поднятые руки, про себя отмечал, кто не голосовал, и убеждался, что таких немало. У него внезапно шевельнулось какое-то дурное предчувствие, словно в комнате вдруг подуло из не известно откуда взявшейся щели, и он подумал, не лучше ли сразу отказаться от этой затеи. Вопрос о приусадебных участках надо было уладить прошлой весной или дождаться следующей весны. Ведь люди почти год проработали на своем поле, в саду или в огороде, трудились добросовестно, удобрили на десять лет вперед, пять-шесть раз перекопали землю, потому что не полагались на кооператив и хотели использовать свой маленький надел так, чтобы запасти хлеба на целый год и не голодать в случае, если они мало получат за трудодни.
Но общее собрание приняло решение, правда незначительным большинством голосов, обмерить приусадебные участки и отобрать лишний урожай.
Кто же сделает это? Ведь легко постановить, что необходимо обыскать чердаки, разрыть погреба, вывезти кукурузу из амбаров, но кто-то должен это сделать, а в домах молча и враждебно следят да каждым движением уполномоченного, словно он отбирает у голодного ребенка последний глоток молока. Кто же сделает это?
Бригадир Антал Каса, середняк, суетливый пятидесятилетний мужичок с рыбьими глазами, который в свое время неправильно поделил землю, предпочел просто-напросто скрыться. Он принадлежал к числу сторонников Дани, голосовал за него и других агитировал, однако теперь председатель вполне мог съездить ему по физиономии. И в сущности, он того стоил. Но так или иначе, нельзя было поручить такому осторожному, трусливому, вкрадчивому и желающему всем угодить человеку новый обмер земли: он сделал бы его снова лишь для отвода глаз.
Дело Лимпара удалось бы как-нибудь замять, и волки были бы сыты и овцы целы. Однако Мока на собрании заявила во всеуслышание, что у них пропало куда-то двести хольдов земли, и члены кооператива разбились на два лагеря. Именно теперь, во время осенней страды.
У Дани внезапно возникла спасительная мысль:
— Товарищ Мок, тебя можно назначить ответственным за обмер. Ты был председателем сельсовета, у тебя есть опыт в подобных делах.
Горькая улыбка промелькнула по осунувшемуся, болезненному лицу Ференца Мока.
— И я так считаю. Как только появляется какая-нибудь неблагодарная роль, берись за нее, секретарь парторганизации. Ему, мол, не повредит, если люди затаят на него зло. Это не повредит и партии, которую он представляет.
«Он в темя не колочен, — подумал Дани. — Ему ума не занимать, и он, как лисица, нюхом чует опасность. Весной Ференц Мок, наверно, обрадовался бы, если бы я попросил его помочь нам в чем-нибудь, скажем в обработке хозяина лесопилки. Он бы обрадовался, почувствовав, что мы его приметили. Возможно, жаль, что я его не замечал. Но я думал, он и дочка одного поля ягоды и, считая Моку более опасным противником, чем она есть, целиком был занят ею. Или не только в этом причина? Да теперь уже все равно».
— Почему неблагодарная роль? — с притворным удивлением спросил он Ференца Мока. — Большинство членов кооператива проголосовали за обмер. Может, потому, что это не по вкусу некоторым жуликам? А вы, товарищ Мок, хотите и им угодить?
Дани пожалел, что у него вырвалась последняя фраза. Мока сердито прикусила нижнюю губу. Ее отец, уклоняясь от прямого ответа, принялся оправдываться:
— Если бы речь шла о какой-нибудь политической задаче, я бы не побоялся неблагодарной роли. И никогда не боялся. Но это чисто хозяйственная задача…
Дочка нетерпеливо перебила его:
— Не о том разговор, папа. Товарищ председатель сделал весной большую ошибку, и теперь трудно ее исправить. Я еще тогда предупреждала, что ошибка со временем скажется. Не случайно весной столько людей приходило в контору с жалобами. — Она укоризненно сказала Дани: — Мягко выражаясь, неблагородно сваливать на других собственную вину.
В дверях Дани задержал Моку. Он погасил уже электричество, и они стояли в темной прихожей, куда только через приоткрытую дверь проникал с улицы тусклый свет.
— Ты все еще сердишься на меня? — тихо спросил Дани.
— Нет, не сержусь.
— Тогда отчего ж ты…
— Я никому не разрешу выезжать на моем отце.
— А ему ты разрешаешь выезжать на тебе?
— Это другое дело.
— Почему?