Его грозная тирада, наверное, не прекратилась бы, если бы я ему тихо не возразила.
— Вероятно, вы правы. Но, возможно, и нет.
Он зло посмотрел на меня и махнул рукой. Что-то, пробормотав на своём языке, презрительно отвернулся от меня. Я медленно шла к метро, а за спиной остался мой любимый Чистопрудный бульвар со своей бурной жизнью. С внушительным своей мраморной статью Грибоедовым, которого я уважаю за его романтическую любовь к своей Нине. С каменными скамейками. С грохочущим по рельсам трамваем «Аннушкой» и людьми, здесь обитающими. Разными людьми.
С ужасом и страхом я каждый раз вхожу в метро. В вестибюле сразу в глаза бросилась картина. Два милиционера, ни на кого, не обращая внимания, избивают резиновыми палками какого-то немыслимо, грязного, старого с непонятной бородой человека. Он, сидя на мокром полу, защищал от ударов голову руками со страшно длинными скрюченными ногтями на пальцах.
— Что вы делаете? — крикнула я им.
— Правильно, гнать их всех надо! Не метро стало, а общественный туалет. Метро в ночлежку превратили. В вагон нельзя войти! Разлягутся и спят на сидениях, как дома. Гоните их отсюда! — напротив меня остановилась пожилая женщина с сумкой на колёсиках.
— Так что, бить надо? Что с вами со всеми стало? — моё горло сдавили спазмы.
— Что, умная слишком? Иди, куда шла! — зло, сверкая глазами, ответил мне молодой милиционер.
— Жаловаться на вас надо! Он же старый человек, какой пример вы детям показываете? У меня ребёнок аж затрясся весь! С ума уже совсем сошли! — к нам подошла молодая женщина, держащая за руку мальчика лет шести.
Милиционеры подняли старика и потащили его к выходу из метро.
— Сталина на вас на всех нет! Сразу бы порядок навёл! — пробурчала пожилая женщина с сумкой на колёсиках и влилась в поток всё куда-то спешащих людей.
Я не могу смотреть в глаза, полные беспомощности и непонимания. Затравленный взгляд у многих таких же, скорее всего, по своей воле и прихоти упавших в страшную жизненную пропасть людей, заполонивших улицы и вокзалы Москвы, вызывает у меня боль, страх и жалость одновременно. А жестокость, непонимание и безразличие вокруг — недоумение. Что с нами со всеми стало?
— И я такая же! Я, как многие из этих пробегающих мимо людей, прячу глаза, отвожу взор, прохожу, пробегаю мимо этих уродов в милицейской форме, мимо беспомощных стариков, мимо одиноких малышей с протянутой рукой. Я одна из них, потому что ничего не могу, не знаю как, а может подсознательно, не желаю что-то сделать для этих потерянных людей, — размышляла я, стоя в вагоне метро.
Час пик. Толчея страшная. Люди спешат, торопятся, бегут, влезают в вагон, раздвигая руками закрывающиеся двери. Им бы быстрее попасть домой, в свой, пусть маленький, но закрытый от всех мирок. Где чисто, тихо и спокойно. Где всё принадлежит тебе. Пусть не острова в океане, не вилла в Монако, а старенькое, но удобное кресло. На него почти никогда не садятся дети — это папино кресло. Где жена услужливо кладёт газету рядом с тарелкой вкусного борща, где можно, полулёжа на своём любимом диване и накрыв лицо всё той же своей газетой, в полудрёме слушать последние и такие криминальные новости, происходящие в разрушающейся и вечно кем-то обворованной, но своей стране.
— Подайте, тётенька, на пропитание! Мамка спилась, папка умер, кушать хочется! Мы с братом не ели три дня. Подайте, тётенька, денежку, — из тяжёлых раздумий меня вывел тоненький голосок белобрысого мальчугана.
Он стоял с протянутой грязной рукой и жалобно моргал длиннющими ресницами. К нему пробирался такой же мальчик с кепкой для подаяний в руках. Казалось, что они братья. Я почувствовала, что мои нервы на пределе. Сдерживая слёзы, глотая ком, который подкатил к горлу, не давая вздохнуть, я положила в грязную кепку деньги. Двери открылись. Толпа вынесла меня вместе с мальчиками на платформу. Ребята, прошмыгнув между топящимися людьми, заскочили в следующий вагон состава. Глаза белобрысого славного мальчугана так и остались в моей памяти.
Поднявшись по лестнице для перехода с кольцевой линии на радиальную и уже еле передвигаясь по длинному переходу, соединяющему две станции, я услышала звуки скрипки. Музыкант выводил берущие за душу звуки знаменитой мелодии «Колыбельной» из «Порги и Бесс» Гершвина. Несмотря на толчею и беготню вокруг, парень моих лет стоял и выводил эту сладостную мелодию. Люди подходили, и кто с удивлением, кто с восхищением, а кто с усталым взглядом, останавливался и слушал. Видно было, что грустно всем. Сейчас каждый думает о своём. Что-то вспоминает. Вокруг музыканта образовалось кольцо слушающих его людей. Я невольно остановилась поодаль, достала носовой платок, так как из глаз произвольно полились потоки слёз, потому что музыка навеяла давние воспоминания.