— Горбачева в Форосе закрыли и не выпускают. А нам лапшу вешают, что он тяжело болен. Что, не слышали?
— Нет, а кто теперь вместо него?
— Янаев какой то! Ещё там шайка-лейка, а!
— Неужели возврат к застою, к старой жизни, порядкам?
— А нам родственники из Германии сегодня позвонили. Там у них всем, кто из Союза, статус беженцев дают. По желанию можно родных и знакомых в списки внести.
— Работягам один чёрт, что в Германии, что в Союзе!
— Господи, Россия… Ни деды наши, ни родители счастья не видели. Только пахали всю жизнь на деток исполкомовских, горкомовских… Развелось…
Максим шёл вместе с людьми и продолжал слушать доносившиеся то с одной, то с другой стороны фразы.
— Что же теперь будет?
— Вилы возьмём, но возврата к прежнему не должны допустить.
— Слышали, к Белому дому надо идти!
— Что это за дом такой?
— Товарищи! Все к дому Верховного Совета РСФСР! Идём к Белому дому по Пречистенской набережной! — послышался чей-то голос в мегафон.
На всех дорогах, ведущих в центр города, движение перекрыто. Всюду снуют военные. По обочинам дороги много огромных военных машин. Вокруг каждой кабины стоят люди.
— Детки, вы только не стреляйте! Христом Богом прошу вас, не стреляйте! — просила, плача старушка, обращаясь к солдатам, совсем ещё молодым мальчикам с удивлёнными и грустными глазами.
— Вот, возьмите, милые! — она протягивала им прозрачный пакет с пирожками. Кушайте, кушайте, только не стреляйте.
Людская масса понесла Макса дальше. Он видел, как вокруг ещё совсем юного солдатика в нелепо седевшей на его голове каске и с глазами, полными слёз, толпилось несколько женщин.
— Сыночек, в своих стрелять, да ещё безоружных. Преступник тот, кто отдаёт такие приказы!
— Не было нам никакого приказа, — синими губами лепетал солдат.
— Мы матери, наши сыновья в Афгане погибли! Мы не хотим, чтобы чьи-то сыны погибали, да ещё на своей Родине! Не стреляйте ради своих матерей!
***
Вдруг Макс почувствовал сильное головокружение и тошноту. Всё поплыло перед глазами. С трудом вырвавшись из людского потока, он опомнился в каком-то переулке. Прислонившись к стене дома, почувствовал, как сердце сжалось от боли. Он стиснул виски руками и закрыл глаза. Голова гудела и кружилась.
— Молодой человек, вам плохо? Господи, что делается? Неужели стрелять по людям будут?! Давайте я вас проведу, — женщина средних лет потащила его вглубь переулка. Достав из сумочки таблетку валидола, остановилась и с силой нажала рукой на щёки Максима, так, что он непроизвольно открыл рот:
— Под язык положите, сейчас легче станет. До метро довести вас? — Максим отрицательно покрутил головой, — тогда идите осторожно. Недалеко «Кропоткинская». Смотрите, идите переулками. Там впереди оцепление. Дожили, доперестроились, держитесь, молодой человек!
Женщина скрылась также неожиданно, как и появилась. Он постоял ещё некоторое время, прислонившись к прохладной стене дома. Придя в себя, медленно пошёл по пустынной улице.
В метро почти никто не входил, но на выходе было столпотворение, шум. Кто-то с кем-то начал драться. Тут же подбежали молоденькие милиционеры, пытавшиеся растолкать участников драки. На них кинулось несколько человек из толпы. Максим быстро вбежал в метро.
— Нет, не могу я здесь больше! Я больше не выдержу! Надо ехать в Варшаву, отойти от всего. Здесь я подохну от этих бандитских рож, от нищеты, от несправедливости. Всё не могу!
Через несколько часов, купив билет у спекулянтов втридорога на проходящий через Варшаву берлинский состав, он немного успокоился. Несмотря на переполненные вагоны, ему удалось договориться с проводницей из вагона СВ на свободное купе. Средних лет проводница открыла двери купе.
— Только смотри, если нагрянут проверяющие, ты покажи свой билет. Скажешь, в ресторан шёл. Договорились? А уж в Бресте на свои места иди ладно? А то пограничники, сам знаешь, придираются.
— Не переживайте, договорились, — ответил Максим, передавая купюры довольной проводнице. Небрежно бросив спортивную сумку на полку, он устало примостился у окошка.
— А чего в купе ехать не захотел? Шумно? — поинтересовалась проводница.
— Хочется одиночества и тишины, — без энтузиазма продолжить беседу, ответил Максим.
— Насчёт тишины сегодня сомневаюсь. В соседнем купе женщина с ребёнком. Тоже два места купили. Откуда у людей деньги такие? Ладно, мне без разницы. Если что надо, скажи. Слушай, что творится в Москве?! А люди-то повалили из России, боятся, что прежние времена вернутся, хотя эти новые перемены не слаще для простых людей. Ну ладно, дорогой, отдыхай.
Одобрительно махнув головой ей в ответ, Максим посмотрел в окно отходившего поезда. Состав со скрежетом дёрнулся несколько раз, и за окошком, завешанным белой накрахмаленной шторкой, стал медленно исчезать и шумный перрон, и провожающие, стоящие под противным мелким нудным дождиком, на лицах которых можно было прочесть ожидание конца суетливой процедуры прощания.