Граф Бестужев снова овладел собою. Он откинулся на спинку дивана и с выражением безразличного спокойствия проговорил:
— Недостаточно рассказывать подобные истории, которые ведь легко могут явиться плодом фантазии в ничем не занятой голове; приходится также и доказать их.
— Нет ничего легче этого, — воскликнул граф Понятовский, — то письмо, о котором я говорил...
— Подобные письма, — прервал его Бестужев, фиксируя своего собеседника взором, — если их вообще пишут, всегда уничтожаются.
— Они должны быть уничтожаемы, — продолжал граф Понятовский, — и я не сомневаюсь, что вы, ваше сиятельство, в подобном случае соблюли бы такую предосторожность... Но вы припомните, что граф Брюль насколько умён, настолько и легкомыслен... А может быть, он хотел обезопасить себя, так как ведь может случиться, что прежние друзья сделаются врагами... Словом, то письмо не уничтожено, и, когда король Фридрих осаждал Дрезден, он нашёл в архивах тот роковой документ.
— Этого не может быть! — воскликнул граф Бестужев, совершенно забывая всякую сдержанность. — И то письмо?..
— Находится в надёжном месте, — сказал граф Понятовский, — так что каждое мгновение оно может быть опубликовано и сообщено в оригинале представителям европейских кабинетов... Но, чтобы вы, ваше сиятельство, не сомневались в моих словах, — продолжал он, — прошу вас бросить взгляд на эту копию.
Граф вынул из нагрудного кармана бумагу и передал её канцлеру.
Последний быстро пробежал взором её содержание и затем под влиянием внезапного взрыва живого негодования разорвал её.
— Теперь вы видите, что я не безоружен, — спокойно произнёс Понятовский, — и я прошу вас ещё раз оказать мне своё покровительство и содействие и сделать для меня возможным дальнейшее пребывание при этом дворе.
Граф Бестужев поднялся с дивана и в глубоком размышлении стал ходить взад и вперёд по комнате, причём даже не опирался на палку, как всегда делал это.
— Это невозможно, — сказал он, между тем как его лицо не носило и следа прежней холодной и важной снисходительности. — Это невозможно... государыня вполне определённо выразила своё повеление... Что мне сказать ей?.. Всё же подождите, — вдруг, останавливаясь, проговорил он со злорадно хитрой усмешкой, — граф Брюль, который легкомыслен, как балетная танцовщица, допустил непростительную неосторожность... Он должен позаботиться о том, чтобы она осталась без последствий... Это было бы неслыханным скандалом! — Канцлер молча размышлял несколько мгновений. — Есть одно средство, — сказал он затем, с благосклонною улыбкою глядя на графа. — Императрица не может удалить из России посла союзной державы, она не может питать подозрения к представителю кабинета, стоящего на стороне России... Вам необходимо покинуть Россию... в настоящую минуту невозможно противиться повелению императрицы... Но вам предстоит вскоре вернуться обратно... я надеюсь, её императорское высочество будет очень довольна, когда граф Станислав Понятовский, которого она почтила своим милостивым расположением, появится при Петербургском дворе в качестве посла его величества короля польско-саксонского.
Лицо графа Понятовского осветилось гордой радостью. Но он недоверчиво покачал головою:
— Это было бы таким счастьем, о котором я не осмеливаюсь и мечтать, — воскликнул он. — В моём возрасте... Нет, это невозможно.
— «Невозможно» — этого слова граф Брюль не знает, если только пожелает чего-либо, — возразил Бестужев, — а он должен сделать это, чтобы загладить своё непростительное легкомыслие. Поздравляю вас, — продолжал он, с доброжелательной миной подавая графу руку, — вскоре я буду иметь удовольствие представить вас императрице при вашем вступлении в ваши новые обязанности.
Граф Понятовский подавил в себе радость по поводу этого непредвиденного оборота дел и сказал:
— И тогда я тем более буду иметь возможность заверить вас, ваше сиятельство, как сильно желает также и король прусский быть вашим личным другом и, несмотря на войну с Россией, о которой сильно сожалеет, постоянно выказывать вам своё милостивое расположение.
Граф Бестужев окинул его испытующим взором.
— До сих пор я испытал со стороны его величества короля прусского мало дружелюбия, — сказал он. — И король английский был мне другом, — с глубоким вздохом продолжал он, — но непреложный ход политики разрывает все связи.