— Вы — курьер? — спросил Пассек. — Куда же вы едете?
— В Мемель, к фельдмаршалу, — зевая и потягиваясь, ответил Сибильский. — Я еду с депешами старика Бестужева, который выбрал меня для этого проклятого путешествия, чтобы доставить радость моему отцу, находящемуся под начальством фельдмаршала; право, он предполагает во мне немалую долю сыновней любви и, очевидно, на этом основании погнал меня из Петербурга в главную квартиру армии, где солнце нещадно палит голову и где не достанешь ничего порядочного ни для еды, ни для питья!.. Но я надеюсь, что мой отец, обняв своего верного сына, позаботится о том, чтобы меня поскорей отправили обратно, так как у меня, право, нет никакой охоты биться с пруссаками и пачкаться в пороховом дыму. — Он со вздохом взглянул на свои белые, нежные руки, окружённые кружевными манжетами, и продолжал: — А что вы здесь делаете, Пассек? Я думал, что вы занимаетесь в Ораниенбауме распеванием оперных арий и ухаживанием за дамами двора великой княгини.
Пассек во время разговора измайловца серьёзно и задумчиво смотрел в землю, затем испытующе и недоверчиво взглянул на молодого офицера, который, зевая, несколько раз потянулся на своей подушке, но не мог на этом утомлённом лице прочесть ничего, кроме скуки и неудовольствия.
— Я тоже направляюсь в главную квартиру фельдмаршала, — сказал он. — Я испросил разрешение участвовать в походе, чтобы немного изучить настоящую войну — на наших учебных плацах её не изучишь, а ведь чтобы стать генералом, нужно уметь обращаться с пушками, заряженными боевыми снарядами.
— Ну, вкусы различны, — возразил Сибильский, откидывая свои кружевные манжеты. — У меня нет никакой склонности к такому грубому делу, как война, и если я и стану когда-либо генералом, на что я, впрочем, сильно надеюсь, то думаю, что буду в состоянии разбивать своих врагов, не пачкая и кончиков своих пальцев, как это прекрасно умеет делать герцог Ришелье.
Пассек окинул молодого человека, с сибаритской изнеженностью раскинувшегося на подушке, таким взглядом, который выражал очень мало уверенности в его будущих геройских подвигах.
— Чёрт возьми! — крикнул Сибильский, высунув голову из возка. — У вас такая свита, словно вы сами — фельдмаршал; поздравляю вас с этими дивными лошадьми и слугами! У них великолепный вид!..
Услышав это, Пассек, у которого, по-видимому, мелькнула какая-то мысль, сказал:
— По-моему, на войне необходимо иметь как хороших коней, так и хороших людей; но всё-таки эти лошади задерживают моё путешествие, а я страстно стремлюсь как можно скорее добраться до главной квартиры армии... Ведь если фельдмаршал успеет теперь продвинуться вперёд и даст сражение, а я приеду в армию лишь после этого и мне придётся только слушать рассказы о всём происшедшем, то...
— Не беспокойтесь! — со смехом прервал его Сибильский. — Фельдмаршал не очень-то легко решится взобраться на коня; ведь он представляет собою чрезвычайно плохую фигуру, находясь в седле...
— Ну, как бы то ни было, — произнёс Пассек, — во встрече с вами я вижу счастливое предопределение. Дайте мне местечко в своём возке; с вами вместе я скорее доберусь до цели моего путешествия, а мои люди могут следовать за мною, не утомляя лошадей.
— Это прекрасная мысль! — воскликнул Сибильский. — Путешествие вдвоём будет не так скучно, как в одиночестве. Эй, дружище, послушайте! — продолжал он, наклонившись внутрь возка. — Проснитесь! Вы должны уступить своё место!.. Отправляйтесь-ка на козлы к ямщику; по летнему времени вам и там будет не худо.
— Кто у вас там? — спросил Пассек, с любопытством заглядывая внутрь возка, где вдруг зашевелился комок из одеял, из которых медленно показалась маленькая, худенькая, одетая во всё чёрное фигурка, по-видимому только что проснувшаяся.
— Это — слуга фельдмаршала, везущий ему целый запас летнего платья, духов, всяких эссенций и кремов. Бестужев попросил меня взять этого субъекта с собою, а так как он очень ловкий человек и умеет великолепно готовить чай, то я уделил ему место в своём возке и оставил своего слугу под тем условием, что вот этот сударь будет сопровождать меня на обратном пути в Петербург.
Маленькая, слабенькая, чёрная фигурка совсем поднялась, и испытующий взор Пассека помог ему различить в ней человека лет сорока, с сухим, морщинистым, лишённым почти всякого выражения лицом, на котором, однако, искрились внимательные и хитро высматривающие глаза.