— Левальдт слаб, — раздумчиво заметил Подевиль.
— Для рекогносцировки и не нужны большие силы, — возразил Легран, — фельдмаршал Левальдт наткнётся на корпус генерала Сибильского... но ни в коем случае не найдёт там энергичного и опасного отпора и, разумеется, ознакомившись с положением и силами наступающего врага, вернётся опять к непосредственному прикрытию Кёнигсберга.
— А затем? — спросил Подевиль, губы которого тронула едва заметная улыбка одобрения.
— Затем, — продолжал Легран, — произойдёт сражение... пушки скажут своё слово в кампании этого года, а фельдмаршал Апраксин из-за надвигающейся осени едва ли сочтёт выгодным дальнейшее наступление и повернёт на зимние квартиры. В Петербурге будет царить всеобщая радость: у императрицы — потому, что прусские войска отступили перед Апраксиным, а у одного высокого поклонника прусского короля — потому, что у его великого друга короля освободится армия, которую можно будет обратить на защиту от врага с другого фронта.
— И это — правда? — спросил Подевиль, и его взор засветился радостью.
— Это — такая же истина, как и то, что я здесь перед вами, — ответил Легран, — и со дня на день вы будете всё более и более убеждаться в том, что всё исполнится так, как я вам сказал.
— В самом деле, я обязан вам огромной благодарностью... Ваши сообщения, хотя бы одни лишь те, которые вы передали мне устно, столь важны, что я попрошу капитана в течение ещё этого часа взять курс на Кёнигсберг... Чем я могу выразить вам свою благодарность?
— Глубочайшим молчанием, — ответил Легран, — по крайней мере, до тех пор, пока всё на свете будет обстоять так, как сегодня... Но, — продолжал он, — настанет время, когда слово прусского короля, против которого в настоящую минуту идут походом русские войска, будет всемогуще у императора всероссийского... И вот, когда наступит это время, я попрошу вас вспомнить об этой минуте и воскресить также в памяти его величества имя того человека, который имеет счастье сослужить ему службу.
— Ваше имя? — спросил Подевиль, вынимая из кармана записную книжку.
— Прошу вас! — воскликнул Легран, боязливо протягивая руку. — Оставьте карандаш и бумагу... карандаш и бумага — петля, уже многим затянувшая шею.
Подевиль засмеялся и снова спрятал записную книжку.
— Моя память достаточно хороша, — сказал он, — следовательно, отложим карандаш и бумагу.
— В таком случае прошу вас сохранить в своей памяти имя человека, которого зовут Легран и который принадлежит к канцелярии господина Волкова.
— Я запомню это имя, — учтиво произнёс Подевиль, — и убеждён, что и его величество король удержит его в своей изумительной памяти.
— Ну, а теперь прошу вас отправить меня обратно, — сказал Легран, — чтобы я мог быть до наступления дня снова в Мемеле, так как если при мне уже и нет более ничего опасного, то всё же мне было бы приятно, если бы моё отсутствие осталось незамеченным.
Подевиль обменялся со спутником Леграна ещё несколькими словами, произнесёнными вполголоса, а затем провёл их обоих на палубу. По знаку капитана маленький бот был снова спущен на воду, и вскоре под могучими, размашистыми ударами весел он отплыл от корабля, отвозя на сушу его ночных посетителей. Последние пошли тою же дорогой, которой и пришли сюда. Легран был веселее, чем прежде, по его виду было заметно, что он чувствовал значительное облегчение, и он не раз пытался завязать разговор со своим спутником, но последний хранил то же упорное молчание, как и до их поездки, и через двор и задний ход маленького дома снова провёл его в сапожную мастерскую, стеклянный шар в которой всё ещё распространял свой мягкий, яркий свет.
— Солдаты либо ушли, либо спят, — сказал он затем, прислушиваясь к происходившему на улице, где всё уже успокоилось, — вы будете иметь возможность беспрепятственно возвратиться обратно... — Затем он, уже шагая по коридору, чтобы открыть дверной засов, продолжал: — Помните, что если завтра во мне возникнет малейшее подозрение, если я лишь замечу, что за мной наблюдают, то там, за городом на виселице, имеется ещё достаточно места.
Прежде чем Легран мог ответить что-либо на эти странные прощальные слова, он был уже вытолкнут через открытую дверь на улицу и услышал, как за его спиной снова заскрипел задвигаемый засов. Несколько русских солдат спали, растянувшись на соломе и на походных койках вокруг стола, заставленного пустыми бутылками. Улицы были пустынны. Начинал брезжить утренний рассвет. Легран повернул к ратуше, и так как он на чистом русском языке объяснил часовым, что он — слуга фельдмаршала, то они пропустили его, и он пробрался к себе в комнату, прежде чем кто-либо из окружающих фельдмаршала проснулся.