Стоя со скрещёнными на груди руками и будучи погружен в эти думы, Пассек почувствовал на своём плече чью-то руку. Он оглянулся и увидел рядом с собою зевавшего Сибильского.
— Я читал когда-то, — усталым голосом сказал последний, — о старых философах, утверждавших, что и боль есть наслаждение, если только углубиться в неё и разобраться в её малейших ощущениях... Может быть, то же возможно предположить и в отношении скуки... Пожалуй, и в ней можно найти прелестнейшее развлечение, если только уметь исследовать её отдельные атомы, для чего мы в самом деле имеем здесь наилучшую возможность... У меня почти появилась охота вступить в ряды философов и написать историю скуки.
— Можно было бы написать также книгу и об отрицательном военном искусстве, — с горькой усмешкой произнёс Пассек, — так как здесь можно в действительности изучить науку о том, как следует поступать для того, чтобы причинять возможно меньший урон неприятелю.
— Знаете ли, товарищ, — сказал Сибильский, — что я питаю настоящий ужас пред этой ночью. Я так бесконечно много спал в течение этого похода, что не могу уже служить и богу сна, который, по-видимому, также заразился здесь такою скукою, что не приносит даже и во сне перемен. Я хотел проехать немного верхом на форпосты. Ночной воздух свеж и ароматен, а в седле легче всего забываешь о бедствиях этой жизни. Можно на минуту отдаться полёту фантазии, как будто совершаешь прогулку верхом перед воротами Петербурга, после которой снова возвратишься к своим приятелям... и приятельницам, — со вздохом добавил Сибильский.
— Я готов, — сказал Пассек, — это всё же лучше, чем беспокойно ворочаться с боку на бок от бессонницы... Конечно, наша поездка будет так же безрезультатна, как и все другие, совершенные мною до сих пор... Пруссаки считают, что не стоит труда встречать нас на этом странном марше, и они правы, так как Кёнигсберг в полной безопасности от нас — мы не причиним королю Фридриху никакого другого ущерба, кроме того, что спалим дома нескольких его крестьян.
Он послал одного из ординарцев, стоявших наготове перед квартирою генерала, к расположенному вблизи казачьему полку, чтобы привести эскорт из тридцати казаков. Вскоре показались и бородатые воины с берегов тихого Дона на своих маленьких, неутомимых, долгогривых лошадках; казаки были рады ночной поездке, отвлекавшей их от бездеятельной лагерной жизни. Были подведены лошади обоих офицеров, и маленький отряд выехал на равнину. Замелькали огни форпостов, отряд миновал их, и пред ним развернулось свободное поле. Всё более сгущалась ночная тьма, и если привыкшие к темноте глаза и были в состоянии при мерцающем свете звёзд различать дорогу на несколько шагов впереди, то далее всё же возвышалась над землёю как бы тёмная, плотная, непроницаемая стена. Оба молодых человека говорили очень мало — каждый из них был слишком углублён в свои мысли. Так ехали они, глубоко вдыхая свежий ночной воздух, а казаки позади них тихо переговаривались, так как столь мало привыкли видеть пред собою врага, что едва соблюдали самую обыкновенную предосторожность воинских ночных патрулей.