— Стой!
В ближайший момент весь поезд уже неподвижно стоял. Офицер стукнул в окно кареты. Последнее рас крылось, и стали видны внутренность кареты, обитой серым шёлком и освещённой множеством свечей, и сидевший в ней человек, весь в чёрном, с правильными, красивыми чертами лица. Он держал в руке книгу, которую, по-видимому, только что читал, и нагнулся к дверному окну, приглядываясь своими большими блестящими глазами к окружавшей его темноте.
— Моя командировка окончилась, милостивый государь, — произнёс офицер по-французски, — я провёл вас, как гласил приказ, за самые крайние форпосты. Я не могу рисковать ехать далее, чтобы не слишком близко подойти к русскому лагерю. Если вы поедете дальше в том же направлении, — продолжал он, — то наткнётесь вскоре на русские форпосты; здесь мне приходится покинуть вас, а вам разделываться с московскими варварами, о которых мне рассказывали, что они разряжают свои ружья ногами и исподтишка режут друг у друга уши, чтобы уничтожить их за завтраком, — смеясь, добавил офицер. — Право, было бы очень скверной историей, — продолжал он затем, — вести войну с этими скифами, если бы у них не было великолепных собольих шуб, которые мы отберём у них и богатый выбор которых я уже обещал привезти своей милашке в Кёнигсберг.
Господин в карете нагнулся немного больше за окно кареты. Его фосфорически блестевшие глаза, казалось, намеревались пронизать темноту.
— Благодарю вас за проводы, милостивый государь, — сказал он офицеру, — ив память о нашем коротком, мимолётном знакомстве прошу принять от меня вот этот маленький флакончик. Он содержит изумительный целебный бальзам от ран; нескольких капель отсюда вполне достаточно, чтобы без всякой боли залечить каждую рану, конечно, в том случае, если не нарушен при этом ни один необходимый жизненный орган... Если русские солдаты и разряжают свои ружья ногами, — с лёгкой иронией прибавил он, — то их пули всё же делают дырки, и, может быть, вам придётся употребить моё действительное средство... Между прочим, — продолжал он, — я хотел бы посоветовать вам вспомнить об одной старой пословице, которая гласит, что не следует продавать шкуру медведя, прежде чем не убьёшь его... То, что касается медведей, можно применить и к соболям.
— Ну, — воскликнул молодой офицер, пряча флакон в карман мундира, — надеюсь, что через несколько дней вы узнаете, что медведь уже уложен и что его шкура готова к дележу.
С пожеланием счастливого пути он повернул лошадь и скомандовал своим драгунам поворачивать. Но в тот же самый миг из тьмы раздалось громкое «ура», и в ближайший момент вокруг кареты как бы выросли из-под земли казаки, с копьями наперевес, окружившие прусских драгун.
Пассек подъехал на несколько шагов к прусскому офицеру и, вежливо притрагиваясь к шляпе, произнёс по-французски:
— Вы — мой пленник... всякое сопротивление напрасно... превосходство в силах на моей стороне.
Прусский офицер одно мгновение оставался как бы пригвождённым к седлу — так неожиданно было появление неприятеля. Но затем он крикнул:
— Вы ошибаетесь... прусского солдата не берут так легко в плен.
Он скомандовал стрелять и в то же время так быстро и внезапно с высоко поднятым палашом наскочил на Пассека, что последний едва успел уклониться от удара.
В тот же момент затрещали выстрелы карабинов драгун. Клинок палаша прусского офицера блеснул над головою Пассека, но уверенным ударом копья один из казаков поразил руку прусского офицера, поднятый палаш упал на землю, и молодой человек едва удержался на коне... Выстрелы, благодаря суматохе и поспешности, с которой они были произведены, не достигли цели. Двое драгун, проткнутые остриями копий, свалились с коней, остальные увидели себя окружёнными кольцом ощетинившихся копий... Рейткнехты на уносных лошадях кареты боязливо сдерживали беспокойно вздымавшихся на дыбы животных... Однако господин в карете ещё больше высунулся из, окна и с таким любопытством и интересом смотрел на эту сцену, как будто любовался каким-либо представлением и всё это нисколько не касалось его личной безопасности.
— Вы видите, что я прав, — сказал Пассек, снова обращаясь к прусскому офицеру, — всякое сопротивление напрасно... вы — мой пленник... дальнейшая борьба будет только бесцельным кровопролитием.
— Мой палаш там, — с мрачным негодованием произнёс прусский офицер, — и моя рука парализована... разумеется, при таких условиях ничего не поделать.
— Итак, вы видите, — сказал Пассек, делая знак казаку, чтобы тот поднял палаш его противника, — что у нас ещё имеется другое сильное оружие, кроме ружей, которые мы разряжаем ногами, и, чтобы вы убедились, что в нашей армии также принято рыцарское уважение к противнику, я разрешаю себе возвратить вам палаш и прошу вас дать лишь слово, что вы не предпримете попыток к бегству, что лишило бы меня удовольствия быть в вашем обществе.