— Так говори! — с нетерпеливым любопытством воскликнул Пётр Фёдорович. — Только сперва подымись на ноги, потому что это — неподходящее положение для солдата.
Шридман поднялся и вытянулся по-военному перед великим князем.
— Ну, так что же ты можешь сказать в своё оправдание? — спросил Пётр Фёдорович. — Что ты хотел высмотреть здесь? Берегись, если хоть одно твоё слово будет лживо!
— Это я могу сказать только лично вам, ваше императорское высочество, — ответил Шридман, — только одному вам, потому что это — такое дело, где речь идёт о большем, чем моя голова.
— Эта дама — мой друг, — воскликнул Пётр Фёдорович. — Мой верный друг!.. Ты понимаешь? Она может слышать всё, что ты имеешь мне сказать. Итак, говори, у меня нет времени ждать!
Шридман кинул испытующий взор на графиню, сделавшую ему лёгкий знак головой.
— Пусть так, — сказал он, — раз вы, ваше императорское высочество, приказываете. Я был здесь, — твёрдо продолжал он, точно рапортуя по службе, — чтобы проследить того господина, из-за которого я попал в немилость к вашему императорскому высочеству и который жестоко оскорбил меня.
— Ну? — нетерпеливо воскликнул Пётр Фёдорович. — Что же он делает такого опасного?
— Опасно это может быть только для него, — злобно смеясь, сказал Шридман. — Там, — продолжал он, — по направлению к зверинцу ведёт довольно тёмная дорога к скрытой лесной поляне, которая, по-видимому, показалась графу Понятовскому особенно удобной, чтобы встречаться там с одной дамой, которую он своими льстивыми словами заставил забыть свои обязанности.
— Простое любовное приключение! — расхохотался Пётр Фёдорович. — Я никогда не считал графа Понятовского монахом. Ты — дурак! Разве это касается меня?
— А дама? — спросила графиня Воронцова.
— Оставь его, — сказал Пётр Фёдорович, — не надо быть нескромным; разве преступление, если он в здешнем одиночестве разнообразит время любовными свиданиями?
— Да, преступление! — воскликнул Шридман. — Преступление, в тысячу раз большее, чем моё, даже если бы обвинение этого клеветника было справедливо; преступлением было бы только поднять взор на ту даму, и тысячу раз достойно смерти то, что он лицемерным обманом привлёк её к себе и заставил её забыть свои обязанности.
— Я ничего не понимаю, — проговорил совсем сбитый с толка Пётр Фёдорович, — я ничего подозрительного не замечал за графом.
— Доканчивай! — сказала графиня Воронцова. — Кто та дама, о которой ты говоришь?
— Она приезжает туда в маленьком кабриолете, — ответил Шридман, — лошадью правит она сама, на её лакее надета ливрея моего всемилостивейшего государя; у забора эта дама выходит из экипажа, здесь она встречается с графом, носящим на себе форму лесничего, и затем оба исчезают в тёмной аллее, чтобы направиться в таинственное укромное местечко, где граф забывает свои обязанности перед государем, форму которого он носит, а она — свой долг перед супругом, которому она обязана своим высоким положением.
Глаза Петра Фёдоровича широко раскрылись; пылающим взором наблюдала за ним графиня Воронцова.
Великий князь, тяжело дыша, сказал:
— Есть только одна дама, которая имеет право кататься в этом лесу, которая сама правит лошадьми; знаешь ли ты, несчастный, что ты сказал? Знаешь ли ты, о ком ты говорил?!
— Знаю, — ответил Шридман, твёрдая решимость которого, казалось, ещё более увеличилась от вторичного поощрительного знака графини. — Я знаю, что в моих словах заключается тяжкое обвинение, за которое я должен отвечать головой, но ради своего герцога и его чести мне ничего не жаль, лишь бы виновные понесли заслуженное наказание!
— Понятовский! — с глубоким вздохом воскликнул Пётр Фёдорович. — Неужели он, которому я доверял, как самому себе, так фальшив?
— И по клеветническому наговору именно этого графа вы, ваше императорское высочество, разжаловали и оскорбили вашего верного слугу! — сказал Шридман.
— Может быть, — насмешливо прошептала графиня Воронцова, — он — настолько ваш друг, что хотел дать вам доказательство вины, которое дало бы вам возможность действовать, как действовал Пётр Великий.
— Несчастный, о, несчастный! — воскликнул Пётр Фёдорович. — Где наказание за такое предательство? — Вдруг какая-то мысль явилась у него, черты его лица прояснились. — Ах, если бы это было правда! — тихо прошептал он. — Это разорвало бы цепи. Можешь ли ты доказать, что ты говоришь? — громко добавил он, обращаясь к Шридману. — Если ты лжёшь, то я до смерти заколочу тебя шпицрутенами.