— Огонь приближается, — озабоченно и неспокойно заметил он, обращаясь к офицерам своего штаба, окружавшим его и тоже внимательно прислушивавшимся.
— Да, — сказал полковник Милютин, — он чертовски приближается, ружейная перестрелка, очевидно, идёт теперь позади линии Сибильского, я кстати некоторое время не слышу выстрелов наших передовых батарей.
— Тем лучше, тем лучше, — воскликнула Нинет, — когда они подойдут ближе, мы хоть что-нибудь увидим; я охотно подъехала бы поближе; а то смет но — быть в сражении и не видеть ни одного солдата.
Она заставила свою лошадь спуститься к подножию холма, но в тот же момент залпы послышались ещё ближе, теперь можно было ясно различить характерный шум боя, состоящий из злобных криков сражающихся, жалобных стонов раненых, ржанья лошадей и грохота орудий; этот шум казался ещё страшнее из-за густого тумана.
Нинет в страхе взобралась назад на холм; лошади начали дрожать и нетерпеливо рыть землю копытами.
— Это что значит? — бледнея, воскликнул фельдмаршал. — Почему бой перешёл так близко сюда.
— Пруссаки наступают, — заметил полковник Милютин, — наш правый фланг, должно быть, оттеснён, да иначе и быть не могло, — мрачно прибавил он вполголоса, — при нашем изломанном расположении и при приказе, чтобы ни один командир не смел вмешиваться со своими войсками в бой, ведомый другим; не будет ничего удивительного, если они отберут у нас одну за другой все наши позиции.
Фельдмаршал услыхал эти слова.
— Как это возможно? — спросил он. — Я ожидал простой рекогносцировки.
— Ваше высокопревосходительство, — сухо сказал полковник Милютин, — если враг идёт на рекогносцировку и видит, что может наступать, он наступает.
— Этого не должно быть, — воскликнул фельдмаршал, съезжая с холма. — Проиграть сражение теперь, — мрачно прошептал он про себя, — это было бы ужасно! Поезжайте вперёд, полковник Милютин!., посмотрите, что там происходит, и отдайте повсюду приказ во что бы то ни стало отбросить врага.
Прежде чем Милютин успел исполнить приказание, из тумана вынырнул адъютант генерала Сибильского; у его лошади шла кровь из раны на шее, его мундир был порван, он потерял шляпу, его лицо всё почернело от порохового дыма.
— Боже мой! Что случилось? — воскликнул Апраксин. — Что значит этот всё приближающийся шум?
Адъютант осадил свою лошадь и, задыхаясь, произнёс:
— Наши линии прорваны и отброшены, генерал Сибильский тяжело ранен и взят в плен. Неприятель выдвинул целые тучи кавалерии. Наша пехота не может держаться дальше. Бригада генерала Веймарна идёт прямо сюда. Две наши батареи взяты неприятелем.
Фельдмаршал сидел точно окаменев на своей лошади; он был уничтожен донесением адъютанта.
— Поезжайте назад, полковник Милютин! Отдайте моему корпусу приказ идти вперёд; пусть каждый наступает на врага, где только он есть. Каждый ответственен перед государыней, если русское оружие будет покрыто позором поражения. Я сам буду впереди и сделаю всё, что возможно.
Он помчался вниз по холму, в том направлении, где стояла батарея поручика Сибильского, которая всё ещё продолжала давать правильные залпы, не имея перед собой другой цели, кроме плотной стены густого тумана.
Четыре молодые дамы в ужасе кричали о помощи и требовали, чтобы их проводили к штаб-квартире фельдмаршала; но их никто не слушал, их лошади последовали за штабом фельдмаршала, несмотря на все попытки амазонок удержать их от этого.
На батарее Сибильский продолжал сидеть в своём кресле, прижимая к губам и к носу надушенный платок, чтобы защитить себя от порохового дыма, и по временам хладнокровно отдавал команду: «Пли!»
— Прошу извинить, ваше высокопревосходительство, — произнёс он, заметив подъезжающего фельдмаршала, — если я буду непочтителен, но моё пари будет проиграно, если я встану с моего кресла. Пли!
Пушки загремели, и ядра полетели в туман.
Фельдмаршал озирался кругом, точно затравленный зверь; в это время из тумана вынырнул новый адъютант, на этот раз с окровавленной головой.
— Ради Бога, прекратите огонь, — крикнул он командиру батареи, — наша пехота отступает сюда, и ваши снаряды бьют по своим.
И в самом деле в тумане перед батареей показались густые массы бегущей русской пехоты.
При виде батареи и фельдмаршала с его штабом беглецы на минуту остановились у самых жерл орудий.
— Назад, — кричали они, — назад, Бог оставил нас!.. Пруссаки — настоящие черти. Они мчатся за нами по пятам!