Фельдмаршал признал справедливость этих рассуждений и приказал генералу продолжать свой путь; сам же он направился по указаниям Племянникова на поиски бригады Мантейфеля. Но он уже сомневался в том, что можно исправить ошибку утреннего расположения русских войск, когда со стороны неприятеля ожидалась лишь не более как небольшая рекогносцировка. Канонада приближалась со всех сторон; это был верный признак того, что прусские полки, увлечённые первым успехом, стали всё глубже проникать на русские позиции, всё более разъединять друг от друга русские корпуса и делать всё более трудным их соединение. Фельдмаршал был близок к отчаянию; кроме того, он не привык находиться долго в седле, и долгая и быстрая езда исчерпала все его силы.
— Мы должны быть недалеко от Норкиттена, — сказал он, останавливая лошадь и тяжело переводя дыхание, — а войск всё ещё не видно.
— Этот проклятый туман, — заметил полковник Милютин, — состоит, видно, на службе у прусского короля; нам прямо-таки невозможно различить за ним наших солдат; наши корпуса тоже не найдут друг друга; они будут отрезаны друг от друга, и неприятель перебьёт их поодиночке.
— Это ужасно! — вздохнул фельдмаршал. — Этот Легран предал меня, — мрачно прибавил он, — я не ожидал этого... Но тише! — воскликнул он, вдруг насторожившись. — Вон там должны быть войска.
Весь его штаб затаил дыхание.
И в самом деле в некотором отдалении в тумане слышались мерный шаг пехотной колонны и крики команды, остававшиеся, впрочем, непонятными вследствие дальности расстояния.
— Туда! — воскликнул фельдмаршал. — По крайней мере, мы найдём какой-нибудь корпус и с ним отправимся на поиски остальных, чтобы положить конец этому смешному рысканью полководца в одиночку по полю битвы.
Он дал шпоры своему коню и поскакал со всей свитой через поле навстречу приближающейся пехоте.
Через короткое время в тумане заблестели штыки и развернулась широкая колонна тёмных фигур. Эти подходившие солдаты, по-видимому, также заметили кучку всадников, они остановились, фельдмаршал сдержал лошадь и стал приближаться к ним шагом.
— Кто командует вами? — крикнул он, подъехав совсем близко к солдатским рядам, но в ту же минуту запнулся в испуге, узнав синие мундиры и кивера с жестяными орлами прусских гренадер.
Но и те, должно быть, узнали в нём неприятеля, потому что громкое «ура» грянуло ему в ответ. Ружья первых рядов опустились и направили на него свои дула. В один миг Апраксин повернул лошадь и сломя голову помчался по полю. Грянул залп. Пули засвистели в воздухе. Несколько офицеров рухнуло вместе со своими конями. Однако туман окутал фельдмаршала с его штабом, пехота не могла догнать мчавшихся лошадей. Второй залп грянул издали им вслед без всякого вреда для них; ещё несколько минут, и они были в безопасности.
Некоторое время фельдмаршал ехал, мрачно съёжившись. Потом он остановил лошадь и сказал:
— Невозможно... С судьбой не станешь спорить... Мы бессильны перед нею... Если здесь, среди позиций, занятых нашими войсками, маршируют прусские полки, то смятение, вероятно, безгранично и Един Бог может распутать всё это.
Он снял шляпу и отёр свой влажный лоб.
Со всех сторон слышалась ожесточённая перестрелка. Неприятель, должно быть, проник уже в Норкиттенский лес.
— Господь Бог должен очень любить Россию, — заметил полковник Милютин, — если Он исправит ошибки такого боевого расположения, как было наше.
Мрачно смотрели все офицеры через головы лошадей, ни один из них не мог подать совет; пропала всякая возможность вмешаться в игру беспощадного рока: слепой случай господствовал надо всем и, казалось, был заодно с пруссаками.
— Если бы Румянцев не остался так далеко позади, — сказал полковник Милютин, — то всё могло бы ещё быть спасено.
Апраксин кинул ему взгляд полной покорности судьбе. Он не находил, что сказать в опровержение этой резкой критики своего подчинённого. Он уже чувствовал осуждение, которое витало над его головой, угрожая поразить его насмерть, как только императрица узнает об этом несчастье. Он чувствовал, что не найдёт ни одного защитника и что каждый из его офицеров выступит против него обвинителем.