Его прервал граф Бестужев, который тем временем закрывал свой портфель, не обращая внимания на разговаривающих:
— Я просил бы ваше величество милостиво разрешить мне удалиться; новый оборот политики задаст мне много работы, а мне нужно ещё утешить бедного сэра Чарльза Генбюри Уильямса, — улыбаясь, прибавил он, — которому и не снится о такой перетасовке политических карт Европы. Если удастся, мы сохраним мир с Англией...
— Я не боюсь этих надменных англичан! — воскликнула Елизавета Петровна. — Но идите, идите и соберите прежде всего кабинет; я не желаю, чтобы русская политика шла далее втёмную!
Граф Бестужев низко поклонился, взглядом, полным злобной радости, смерил мадемуазель де Бомон и графа Шувалова и вышел из комнаты на улицу, где сел в коляску, потирая рука об руку и шепча еле слышно:
— То-то буря у них разыграется!.. Но мне всё равно; я-то услужил каждому из них, каждый будет немного благодарен мне, а я один буду держать в руках все нити.
Когда канцлер вышел из императорского кабинета, там несколько мгновений царило неловкое молчание; его прервал наконец граф Шувалов, который сказал, мрачно глядя на Елизавету Петровну:
— Я пришёл не для того, чтобы беседовать с вашим величеством о политике, хотя я очень рад решению, принятому моей повелительницей. При всём моём уважении к одной особе, — продолжал он с холодным и почти насмешливым поклоном в сторону мадемуазель де Бомон, — которую король Франции почтил столь важными полномочиями, тем не менее в качестве вашего верного слуги, которого вы, ваше величество, почтили доверием и дружелюбием, я обязан доложить, что вы, ваше величество, были обмануты самым грубым и недостойным образом со стороны этой особы; и я должен прибавить, что король Франции либо сам был обманут, либо принимал участие в обмане, учинённом над вашим величеством.
Императрица потупила взор и не отвечала.
Мадемуазель де Бомон вскочила с места; в её глазах сверкала гневная угроза, а лицо приняло такое смелое, вызывающее и вместе с тем мужественное выражение, что в этот момент никто не стал бы сомневаться в принадлежности её к тому или иному полу, несмотря на одежду или причёску. Одно мгновение она и граф Шувалов стояли с грозным видом друг против друга, а затем черты лица шевалье стали снова насмешливы и спокойны; он сделал шаг к графу и произнёс:
— А в чём обманута её величество? В какой вине можете вы упрекнуть меня?
Граф Шувалов презрительно повернулся спиной к шевалье и заговорил дрожащим голосом, обращаясь к императрице:
— Ваше величество! Вы были обмануты, так как особа, которой я не нахожу подходящего эпитета, обманула мою милостивую повелительницу насчёт своей принадлежности к женскому полу. Вы, ваше величество, не пожелали выслушать меня вчера вечером; а когда я хотел прийти позже к моей столь милостивой некогда государыне, чтобы предупредить её о грозящем ей оскорблении, то я нашёл двери запертыми для меня.
Елизавета Петровна снова потупила взор, но её губы начали гневно вздрагивать, а брови — сдвигаться в мрачные складки.
— Поэтому, — продолжал граф Шувалов, — я не мог уже вовремя предупредить ваше величество, я не мог уже сообщить вам, что ваша дама, которую вы в присутствии всего двора позвали к себе в спальню, — на самом деле мужчина, мужчина, который обманул доверие вашего величества и выставит императрицу на посмешище всего двора, как только обман всплывёт наружу.
Теперь императрица подняла взор; в нём сверкала страшная угроза.
— На посмешище всего двора? — воскликнула она. — Кто в России осмелится насмехаться над императрицей?
— Всякий, — воскликнул граф Шувалов, дрожа весь от задора и забывая всякую осторожность, — всякий, кто услышит о том, что какой-то иностранец-авантюрист провёл под маской женщины ночь у императрицы.
Губы Елизаветы Петровны сложились в ледяную усмешку, пред которой дрожали от ужаса первейшие и могущественнейшие сановники её двора.
— Насмешки над императрицей, — произнесла она тихим голосом, — могут раздаваться в России лишь в глубинах Сибири, где их не слышит ни одно ухо человеческое, если только, — прибавила она ещё тише и пронзительнее, — если только языку, поносящему императрицу, будет оставлена после такой дерзости способность произнести хоть одно слово.
Граф Шувалов скрестил руки на груди и посмотрел на императрицу взглядом, исполненным дикой решимости.