— Какого же наказания заслуживает обман, произведённый над вашим величеством вот этим... субъектом? — спросил он.
— Уверены ли вы, граф Иван Иванович, что это был обман? — возразила императрица. — Уверены ли вы, что ваши слова представляют новость для меня? Неужели вы хотите помешать мне перенести на кавалера де Бомон те доверие и склонность, которые я питала к моей фрейлине, и перенести их в удвоенном размере?
Граф Шувалов поглядел один момент на императрицу глазами, исполненными дикого ужаса, затем опустил голову на грудь, низко поклонился, не говоря ни слова, и повернул к выходу.
Императрица не сделала движения удержать его, но шевалье де Бомон бросился к дверям и преградил дорогу графу.
— Э, так нельзя, граф! — воскликнул он. — Я пришёл сюда вовсе не для того, чтобы разлучать императрицу, которой принадлежит всё моё уважение, с её верными друзьями и протискиваться на места, занимаемые другими! Выслушайте меня!.. Повелительница России достаточно велика, чтобы чаровать собой более чем одно сердце; любовь к ней должна соединить нас вместо того, чтобы разлучить! Вы предлагали мне вашу дружбу, — продолжал он, кладя свою руку в руку графа, — в то время, когда считали меня за женщину; неужели вы хотите отнять её у меня теперь, потому что я оказался мужчиной, потому что у меня оказались мужество и силы стремиться заодно с вами к одной и той же великой цели и посвятить вместе с вами все мои силы на служение этой цели? Разве не растут рядышком тысячи деревьев в живительном свете солнца, не дерясь друг с другом из-за его лучей, дающих жизнь каждому из них? Не должны ли мы становиться более горды, сильны и мужественны под лучами милости, падающими на нас из глаз императрицы? Не должны ли мы стараться всё более посвятить себя всех на служение ей? О, я прошу ваше величество, — произнёс он, протягивая к императрице руки, — позовите его назад, удержите его, свяжите два преданных вам сердца узами дружбы, о которой я его умоляю!.. Клянусь, что у него не будет друга лучшего, чем я, и я счёл бы себя достойным смерти, если бы ваше величество лишились из-за меня такого слуги, как граф.
Шевалье схватил за руки графа Шувалова, смотревшего на него с глубоким изумлением, и притянул его назад к императрице; лицо Елизаветы Петровны смягчилось нежностью; она смотрела на шевалье глазами, блистающими любовью и восхищением, и мягко произнесла:
— Вы слышите, граф Иван Иванович? Намерены ли вы отказать ему в этой просьбе? Желаете ли вы расстаться с вашей императрицей ради того только, что она подарила своё доверие такому сердцу?
— Возможно ли это? — спросил граф Иван Иванович с выражением недоверчивости на лице.
— Но почему нет? — воскликнул шевалье. — Почему любовь к величайшей императрице должна непременно разделить вместо того, чтобы соединить, два благородных рыцарских сердца? О, я заклинаю вас, граф, поверьте мне, что во мне нет никаких задних мыслей против вас; испытайте меня, требуйте от меня всё, что могут требовать друг от друга друзья, точно так же, — прибавил он, поражённый внезапной мыслью, — как и я потребую от вас доказательство дружбы, которую вы мне предлагали вчера.
— Ну, а если бы теперь, — заговорила Елизавета Петровна, — императрица спросила, каким образом в сердце графа Ивана Ивановича могла ужиться преданность к ней наряду с нежной дружбой к её фрейлине, был ли бы разрешён ей такой вопрос?
Граф Шувалов смущённо взглянул на шевалье, и в его взгляде читалась немая просьба молчать.
— Вот видите, — улыбнулся шевалье, — необходимо забыть всё, что было; мы можем думать лишь о будущем, в котором нам придётся ещё поспорить о том, кто из нас выкажет больше преданности и любви к великой дочери Великого Петра; это будет состязание между нами, в котором и побеждённый найдёт себе удовлетворение.
Елизавета Петровна наклонилась вперёд и подала одну руку графу Шувалову, а другую — шевалье де Бомон.
— Спасибо, — произнесла она, — спасибо вам обоим!.. Я никогда не забуду об этом часе, который так обогатил меня, сохранив мне старого друга и приобрев нового.
Это была чудная картина: государыня, у которой утренний свет отнял большую часть её юного вида, освещавшего её вечером, сидела теперь, притягивая друг к другу высокую, крепкую фигуру графа и нежную, женственную фигурку шевалье с тонкими чертами лица и сверкающими гордыми глазами; можно было думать, что это мать благословляет двух влюблённых.
Графа Шувалова, по-видимому, осенила та же мысль; он пожал тонкую, нежную и мягкую руку шевалье; но, когда он взглянул в его прекрасное молодое лицо, в его глазах снова сверкнул луч того огня, с которым он говорил в предыдущий вечер с «мадемуазель» де Бомон; он покачал головой и, казалось, вновь отдался своим сомнениям.