Граф Бестужев медленно покачал головой и проговорил:
— Я меньше всего сомневаюсь в этом, хотя история и учит нас, что сам Пётр Великий научился побеждать шведов только после проигранной битвы под Нарвой, а король Фридрих Второй кажется мне противником куда более серьёзным, чем Карл Двенадцатый.
— Так, значит, мне придётся действовать против Пруссии? — уточнил Апраксин. — Ну, мне было бы собственно приятнее видеть против себя австрийских генералов! Однако это не смущает меня, и государыня может быть уверена, что я приму все меры, чтобы нанести как можно больше вреда прусскому королю.
Бестужев тихонько вертел в своих длинных, худых пальцах золотую табакерку.
— Всё это само собой понятно, дорогой Степан Фёдорович, но всё же я думаю, что раз вы глядите только вперёд, то моя обязанность как вашего друга напомнить вам, что умный полководец должен немного заботиться и о том, что происходит у него за спиной.
— За спиной? — спросил Апраксин. — Что может случиться у меня за спиной? Вы думаете, что неприятель может вторгнуться в Россию и ударить мне в тыл?
— Нет, конечно, нет, — ответил Бестужев, — но полководец, стоящий во главе великой армии, в то же время — человек с громадным влиянием и поэтому должен думать и о политике будущего, а тем более, если он, как вы в данном случае, командует единственной и хорошо организованной армией.
— О политике будущего? — насторожившись, переспросил Апраксин. — Я не вполне понимаю вас...
— Так как мы здесь одни, — продолжал Бестужев, — то мы можем хорошенько разобраться в действительном положении вещей, которое известно каждому, но на которое, по-видимому, никто не хочет как следует обратить внимание. Я имею в виду следующее: императрица достигла уже того возраста, который даёт основания предположить о возможности перемены, как бы тяжело ни отозвалась такая перемена в сердцах всех верноподданных страны.
— Да, это — правда, — задумчиво проговорил Апраксин, — это — правда; но мне кажется, что в такой перемене менее всего может принять участие и подвергнуться опасности генерал, стоящий во главе действующей армии.
— Как раз наоборот, дорогой Степан Фёдорович, — возразил канцлер. — Будем говорить откровенно! Вам, конечно, известны наклонности великого князя; считаете ли вы возможным, чтобы человек с таким неустойчивым характером, с таким неуравновешенным рассудком мог взять или надолго удержать в своих руках бразды правления таким огромным государством?
— Действительно, вы правы, — подтвердил Апраксин, — трудно править русским народом принцу, который лучше желает быть герцогом голштинским, чем русским великим князем.
— Вот видите, — продолжал с ещё большею откровенностью канцлер, — я уже привык учитывать все обстоятельства в будущем; у великого князя много врагов, притом врагов могущественных; он ежедневно увеличивает их число ещё больше, его восшествие на престол повело бы к опасным и потрясающим катастрофам, последствия которых невозможно даже предвидеть.
— Но ведь он — законный наследник, — проговорил Апраксин, боязливо оглядываясь вокруг.
— Великий князь Павел, — возразил Бестужев, — имеет на русский престол такие же права, как и его отец.
— Но ведь он ещё — неразумное дитя! — воскликнул Апраксин.
— Совершенно верно, — подтвердил канцлер, — но у этого малолетнего, неразумного ребёнка есть умная мать; правда, она — чужестранка, но если вокруг неё будет совет, который внушил бы доверие русскому народу, если бы в этом, так сказать, регентском совете, находился человек, стоящий во главе готовой к военным действиям армии, вполне преданной ему, то управление государством именем этого малолетнего, неразумного дитяти велось бы гораздо лучше, чем его слабоумным отцом.
Апраксин с живостью схватил руку канцлера.
— Удивляюсь вашему уму, — воскликнул он, — вашему прозорливому взору... Да, вы совершенно правы; оно так и есть: мы обязаны думать об этом, и я не нахожу слов отблагодарить вас за то, что вы почтили меня своим доверием!
— Если те обстоятельства, которые я привожу, — сказал канцлер, — и которые я не желал бы пережить, — со вздохом прибавил он, — действительно осуществятся, то вы, дорогой Степан Фёдорович, станете тем лицом, в руках которого будет сосредоточено решение борьбы; ведь, находясь во главе армии, вы будете в состоянии бросить свой меч на чашу весов!