Апраксин выпрямился; его взор блистал удовлетворённой гордостью.
— Но, — продолжал Бестужев, — для того чтобы сыграть столь значительную и благодетельную для всей России роль, вы должны действительно иметь власть в своих руках. Если вы ринетесь в серьёзное сражение, я желаю и надеюсь, что вы выйдете победителем, но военное счастье изменчиво, король Фридрих и его генералы — опасные противники, может случиться, что вы будете разбиты, — не сердитесь, я говорил, что сам Пётр Великий был также разбит, — или, по меньшей мере, ваша армия может быть настолько ослаблена, что в самый важный момент вы не сможете сказать своё властное и решительное слово...
— Понимаю, понимаю, — проговорил Апраксин, потирая себе лоб и беспокойно ёрзая на стуле.
— Вот, — сказал канцлер, — больше мне прибавить нечего, так как у меня было только намерение напомнить вам, что всякий генерал поступает благоразумно, глядя не только вперёд, но также и назад, и что у вас должны быть ещё большие основания следовать этому мудрому правилу. Но ваше время ограничено, — уже другим тоном сказал Бестужев, — не смею больше задерживать вас, вы не должны заставлять императрицу ожидать вас.
— Я тысячу раз благодарен вам, — воскликнул Апраксин, — и только буду просить вас, чтобы вы осветили мои на Петербург обращённые взоры светом вашего прозорливого ума!
— Будьте уверены, — ответил Бестужев, провожая его до дверей и пожимая на прощанье руку, — вы должны быть осведомлены обо всём, происходящем здесь, а если внезапно произойдёт какое-нибудь событие, то только от быстроты вашего возвращения сюда будет зависеть, чтобы вы взяли в свои руки решение судьбы русского государства, в котором такой старик, как я, не может уже принять участие.
— Ваш ум всегда останется юным, — воскликнул Апраксин, крепко пожимая руку канцлера, — с меня будет довольно только подать вашему уму руку.
— Ну, — сказал Бестужев, проводив фельдмаршала, — полагаю, что в Лондоне могут быть довольны; он будет так много озираться назад, что подвергнется опасности быть разбитым Фридрихом Великим.
Он позвонил камердинеру и приказал приготовить себе ванну, так как ранний вызов его императрицей не дал ему возможности выкупаться.
XVI
По возвращении домой Апраксин нашёл свой тяжёлый палаш тщательно отшлифованным, а громадные сапоги вычищенными до блеска; во дворе стоял лёгкий открытый экипаж, запряжённый шестёркой сильных лошадей, на козлах, вместо лакеев, поместились два солдата-ординарца; майор Милютин и офицеры, все в парадной форме, стояли около своих лошадей.
Через несколько минут фельдмаршал переоделся, сел в экипаж и галопом помчался в Петергоф, эскортируемый офицерами. Этот военный кортеж фельдмаршала очень мало походил на его вечерний выезд, совершенный накануне: не было ни причёсанных скороходов, ни роз на заднем сиденье экипажа.
Весёлые лица, громкие и оживлённые разговоры офицеров показывали, с какою радостью они готовы были променять однообразную гарнизонную службу на оживление и деятельную жизнь похода; во взорах же фельдмаршала, наоборот, не сверкало больше воинственного огня и беспокойного нетерпения, как утром. Он смотрел вперёд серьёзно и задумчиво и время от времени с лёгким вздохом откидывал в сторону палаш, съезжавший от тряски экипажа.
Почтительнее и торжественнее, чем обыкновенно, отдал караул честь фельдмаршалу при его въезде в Петергоф; Апраксин оставил своих офицеров в приёмном зале, а сам был немедленно же проведён в кабинет к императрице.
Мадемуазель де Бомон сидела на маленьком стулике рядом с креслом императрицы и при виде фельдмаршала встала со своего места.
— Я вижу, Степан Фёдорович, — сказала Елизавета Петровна, с улыбкой оглядывая совершенно изменившуюся фигуру фельдмаршала, — что вы поспешили исполнить мои приказания. Я пригласила вас, чтобы сообщить, что я объявила войну прусскому королю; вы знаете, стало быть, врага, против которого вам придётся вести мою армию и, — строгим тоном добавила она, — я жду от вас, что в скором времени вы известите меня о его поражении.
Апраксин попытался было снова придать своему лицу выражение воинственного нетерпения и гордой уверенности в победе, которыми он был преисполнен ещё утром, но, несмотря на его усилия, какое-то пасмурное облако окутывало его чело. Однако тем убеждённее и высокопарнее звучали его слова, в которых он заверял императрицу, что покажет всей Европе, как могущественны воля и приказания её величества и что прусский король только потому слыл непобедимым, что ему не приходилось ещё до сих пор сразиться с русскими войсками.