— Прекрасно, — сказала императрица, — не забудьте же, что моя милость будет беспредельна к победителю, который возвестит мне об унижении этого дерзкого прусского короля, но что я никогда не прощу, — угрожающе прибавила она, хмуря брови, — если леность и неспособность приведут мои храбрые войска к поражению!
Апраксин не смог подавить вырвавшийся у него вздох, но с удвоенной горячностью повторил свои уверения, что он или приведёт войска к победе, или умрёт.
— Пусть так! Если будет нужно, падите, — сказала императрица, — я сама возложу лавры на ваш гроб, и ваше имя во все времена будет первым в России!
Фельдмаршал согнулся так низко, как только ему позволяла его грузная фигура, и несколько времени оставался в таком положении; казалось, он хотел скрыть от взоров государыни выражение своего лица, так как чувствовал, что оно мало соответствует воздаянию той чести, какое ему обещала императрица.
Между тем Елизавета Петровна приняла этот глубокий поклон за новое доказательство его усердия и ответила на него милостивым наклонением головы.
— Кроме того, я дам вам ещё особое доказательство моего доверия, — сказала она, бросая вопросительный взгляд на стоявшую около её кресла с опущенными вниз взорами фрейлину, — поручая вам проводить мадемуазель де Бомон, которая желает вернуться во Францию, до действующей армии, а оттуда отправить её с заслуживающим доверия офицером и под надёжной охраной до польской границы; вы должны оказать ей полное содействие и уважение как другу вашей императрицы.
— Жизнь мадемуазель де Бомон будет для меня драгоценнее моей собственной жизни, — с жаром воскликнул Апраксин, причём его взоры радостно заблистали по поводу такого интересного и привлекательного поручения.
— От всего сердца благодарю ваше величество за милостивые заботы обо мне, — сказала девушка, — и с тяжёлым сердцем прошу позволения разрешить мне проститься со всемилостивейшей повелительницей, чтобы приготовиться к отъезду и вовремя приехать во дворец господина фельдмаршала.
— А ваше решение неизменно? — поинтересовалась императрица, вопросительно глядя на неё.
— Когда бы ваше величество могли пожелать, что я изменю его, — возразила девушка, — смогли бы вы сохранить ко мне ваше благоволение, если бы я презрела голос чести и долга, громко говорящий в моём сердце?
— Ступайте, — со вздохом сказала Елизавета Петровна, — и возвращайтесь скорее обратно, где с нетерпением ждут вас.
— Когда будут праздновать победу, — воскликнула «фрейлина», — моя возлюбленная и всемилостивейшая повелительница вновь увидит меня у своих ног!
Она схватила руку императрицы и прижала её к своим губам; глаза Елизаветы Петровны наполнились слезами, в волнении она раскрыла объятия, привлекла к себе молодую девушку и долго обнимала её.
— Ступайте, — произнесла она затем сдавленным голосом, — ступайте, раз так нужно!
Она отвернулась, в то время как девушка быстро удалилась из комнаты.
Апраксин с удивлением наблюдал за этой сценой; такая привязанность императрицы к одной из её фрейлин была неслыханной при дворе; тем счастливее был он, что путешествие должно было дать ему возможность приобрести дружбу такой приближённой и притом прекрасной и восхитительной девушки.
Императрица, стоявшая некоторое время погруженная в свои думы, подняла наконец голову и изумлённо взглянула на фельдмаршала, точно удивляясь, что он всё ещё был здесь.
— Прикажете мне, ваше величество, — спросил, слегка запинаясь, Апраксин, — откланяться их императорским высочествам великому князю и великой княгине?
Императрица, нахмурив брови, немного подумала.
— Да, — сказала она наконец, — ваша обязанность проститься с наследником моего престола, как его обязанность, в свою очередь, проводить добрыми пожеланиями полководца, намеревающегося к вящей славе России обнажить свой палаш. Идите и помните, что увидеть вновь я хочу только победителя!
— Офицеры моего штаба собрались здесь, в приёмном зале, — сказал Апраксин, — и просят высокой милости взглянуть на ваше величество, чтобы с большим воодушевлением идти в бой.
Елизавета Петровна быстро открыла дверь и с высоко поднятой головой, смело и гордо вошла в круг офицеров; она в сердечных, горячих словах убеждала их не забывать прошлой славы и вплести новые лавры в венок Полтавы.
— Да здравствует императрица! — воскликнул майор Милютин.
Громкими кликами офицеры присоединились к его восклицанию и, обнажив шпаги, как бы принесли клятву победить или умереть.