Весело зазвенели стаканы, и все уселись за маленький столик, с которого быстро исчезла вся аппетитная снедь.
— Ну, а теперь вперёд! — воскликнул шевалье, когда был осушен последний стакан. — Вперёд, здесь стены имеют уши, а в Петербурге нет места для шевалье де Бомон.
Он снова закутался в свой плащ, фельдмаршал приказал отдать один из походных экипажей в распоряжение четырёх молодых дам. Затем он почтительно и галантно свёл шевалье по лестнице во двор, где уже их ожидала запряжённая шестёркой карета. Офицеры штаба вскочили в сёдла, фельдмаршал подсадил шевалье в экипаж, сел рядом с ним и быстро помчался в путь; вслед за ним направились остальные экипажи и целая свита конюхов.
Спустя час после того, как проехали последние дома Петербурга, шевалье попросил остановить экипаж.
— Драгун должен ехать на войну верхом, — сказал он, бросая свой плащ. — Я попросил бы, ваше сиятельство, познакомить меня с офицерами и освободить наших дам из кареты, так как я уверен, что они с большим удовольствием поедут верхом.
— Только держитесь всё-таки поблизости, — с лёгким вздохом сказал фельдмаршал, окидывая взором свою отяжелевшую фигуру, — так как мне надо беречь лошадей для будущих операций.
Он подозвал своих офицеров и представил им шевалье; с изумлением и радостью приняли его все, подали лошадей, четыре француженки вышли из экипажа, где они успели надеть свои амазонки, и вся эта пёстрая, весёлая, смеющаяся и ликующая кавалькада понеслась рядом с каретой фельдмаршала, к великому изумлению жителей деревень, мимо которых проносился этот блестящий поезд.
Апраксин положил свой большой, тяжёлый палаш на заднее сиденье экипажа и глубоко задумался. Ему вспомнились намёки канцлера, приказ императрицы и угрозы великого князя. Фельдмаршал то видел себя во всей силе величия, бок о бок с несовершеннолетним императором, то перед его выражением рисовалась безграничная сибирская тайга, куда его сошлёт Елизавета Петровна, если он будет побеждён прусским королём, и которой ему также не миновать, если русские войска одержат верх над прусскими и на престоле воцарится Пётр Фёдорович.
XVII
В Петергофе праздник сменялся праздником; политические интересы приковывали всеобщее внимание ко двору императрицы, а великокняжеская чета жила почти в полном уединении в Ораниенбауме. Под влиянием уговоров графа Бестужева, доказывавшего, что во время осложнений внешней политики внутри государства должен быть полный мир, императрица пригласила на бал великого князя с супругой, но при этом была так холодна с обоими, что все придворные ещё сильнее убедились в немилости императрицы к наследнику и боялись даже подойти к нему, чтобы не вызвать на себя гнева государыни.
С отъездом фрейлины де Бомон, поразившим, между прочим, всё общество, Елизавета Петровна ревностно начала заниматься политикой. Почти каждый день происходили тайные совещания во дворце и канцлер обязан был давать императрице полный отчёт о настроении и действиях европейских государств.
В это время Пётр Фёдорович вёл себя крайне неосторожно. Он громко высказывал своё неудовольствие по поводу тактики императрицы и не упускал случая посмеяться над русскими войсками, которые, по его словам, прусский король не замедлит основательно разбить. Подобные выражения в устах русского, конечно, считались бы самой низкой изменой; поэтому придворные старались даже не слышать их и тщательно избегали встречи с великим князем. В конце концов ораниенбаумский двор совершенно опустел, довольствуясь лишь обществом тех, кто по своему положению не мог уехать из Ораниенбаума.
Великий князь почти весь день проводил в лагере, где были расположены голштинские солдаты и офицеры. Он велел выстроить себе маленький домик возле крепости и здесь в кругу офицеров пил, курил, смеялся над фельдмаршалом Апраксиным и его армией. Возвращаясь вечером в Ораниенбаум, Пётр Фёдорович почти всегда находился в таком возбуждённом состоянии, что великая княгиня старалась как можно скорее уйти к себе.
Поведение супруги ещё более раздражало Петра; он позволял себе оскорбительные выходки по адресу Екатерины Алексеевны и так бесцеремонно ухаживал за графиней Воронцовой, что вызывал всеобщий ропот.
К Понятовскому великий князь продолжал относиться с прежней благосклонностью. Несколько раз польский граф сопровождал его в лагерь, высказывая даже иногда свои замечания по поводу военных экзерциций и манёвров. Он ссылался на свой опыт, так как ему приходилось видеть в Потсдаме, как прусский король лично командовал гвардией. Часто после таких замечаний Пётр сердился на офицеров и бранил их. Само собой разумеется, что это обстоятельство не могло вызвать со стороны голштинских офицеров особенную симпатию к Понятовскому, тем более что многие из них не могли простить Станиславу его победу над поручиком Шридманом. Тем не менее поведение Понятовского было так корректно, а благосклонность великого князя к поляку так ясна, что никто не решался открыто выказать графу Понятовскому свою неприязнь.