«Нет, — подумал он, — нужно наконец выяснить этот вопрос; сомнение слишком мучительно. Она не может теперь уклониться от объяснения, как это всегда делает в последнее время».
Быстрыми, твёрдыми шагами направился он к молодой девушке. Мария быстро обернулась и почти с неудовольствием взглянула на него.
— Каким образом ты здесь? — спросила она. — Я раньше никогда не встречала тебя в этом месте. Ах, ты испугаешь бедных животных; они ведь не знают тебя, — тоном упрёка добавила она, указывая рукой на оленей.
— Я был в беседке, — ответил Бернгард, — помнишь, в той беседке, в которой мы часто раньше сидели и я читал тебе стихи или мы вспоминали вместе наше счастливое детство, в пасторском доме, под высокими липовыми деревьями, в Голштинии. Это время было очень давно, но я его никогда не забуду. Теперь я тоже часто вспоминаю о нём, когда одиноко сижу в беседке и читаю те стихи, которые ты когда-то любила слушать. Теперь ты, конечно, позабыла их, а ещё в прошлом году мы столько летних вечеров провели вместе в милой, тёмной беседке. Да, теперь всё изменилось, ах, как изменилось! — мрачно произнёс он суровым голосом. — Ты не только не желаешь слушать стихи, но избегаешь даже встреч со мной, отворачиваешься от меня.
— Я избегаю тебя? — смущённо переспросила Мария. — Ты ошибаешься. С какой стати я стала бы избегать тебя?
— Уж этого я не знаю! — с глубоким вздохом ответил Бернгард. — Я не знаю причины, но прекрасно вижу, что моё присутствие неприятно тебе, и это обстоятельство огорчает меня, глубоко огорчает, Мария. Давно уже, — продолжал он дрожащим голосом, — я хотел тебе сказать, как страдаю от твоего обращения со мной. Давно хотел спросить тебя, почему ты так изменилась ко мне, так изменилась, что я больше не в состоянии переносить свою сердечную муку?
— Я была нелюбезна с тобой? — живо спросила Мария. — В таком случае прости меня, я сделала это неумышленно! — прибавила она, протягивая руку своему кузену.
— Нет, это я не могу сказать! — возразил Бернгард, отрицательно покачивая головой. — Этого нет, и тебе не в чем извиняться. Но ты всё-таки причиняешь мне невыразимое страдание. Видишь ли, Мария, — продолжал он, крепко держа её руку и смотря на молодую девушку ласковым, грустным взглядом, — видишь ли, я рос в детстве совершенно одиноко в доме своего дяди, твоего отца. У меня не было ни друзей, ни товарищей. Ещё будучи маленькой девочкой, ты была для меня единственной радостью в жизни. Все мои мысли и чувства принадлежали тебе. У меня не было большего счастья, как придумать для тебя интересную игру, рассказать какую-нибудь занимательную историю. Я был старше тебя, но всегда подчинялся твоим желаниям. Ты представляла собой как бы фею, а я — бедного мальчика, которого ты могла, силой своего очарования, превратить в самого богатого, сияющего радостью принца. Помнишь ли ты это время? — спросил Бернгард, и его глаза наполнились слезами.
— О да, я помню всё! — воскликнула Мария, горячо пожимая руку двоюродного брата. — Ты всегда был для меня самым верным, преданным другом и поверь, что я этого никогда, никогда не забуду.
Светлая радость разлилась по лицу молодого человека от ласковых речей девушки, но быстро снова померкла, и он продолжал прежним грустным тоном:
— Когда я учился в университете, я был одинок, несмотря на то что меня окружали товарищи. Я был беден и не мог принимать участия в их пирушках, но я им не завидовал. Я был доволен своим одиночеством, так как мог думать всё время о тебе, мечтать о дне свидания. Мысли о тебе наполняли моё сердце надеждой, давали силы для работы. Когда я вернулся, я встретил тебя уже взрослой, но с теми же большими глазами, с тем же прелестным детским личиком, которые запечатлелись в моей душе. Я был очень рад, когда дядя сообщил, что мы едем в Россию по приглашению великого князя и вместе с тем нашего голштинского герцога. Меня радовала надежда, что нам не придётся больше расставаться и дружба, заключённая в детстве, сильнее окрепнет и перейдёт в серьёзное, сильное чувство, которое свяжет нас на всю жизнь.