— Всё книги да книги! Право, эта комната больше похожа на келью учёного, чем на жилище молодого кавалера, который со временем должен занять место у моего трона между первейшими и самыми блестящими сановниками. Оружие, ещё недавно украшавшее стены, исчезло. А герои древности вон там, как и мой державный отец, вероятно, с удивлением смотрят на твою библиотеку. Уж не хочешь ли ты сделаться учёным или пойти в монастырь, Алексей Алексеевич?
При всей нежности взгляда, устремлённого императрицей на молодого князя, её слова отзывались некоторой насмешливой досадой.
— Цезарь, — возразил князь, поднимая свои выразительные глаза на мраморные бюсты, — много читал в своей жизни и написал сочинения, которым мы дивимся ещё до сих пор; Александр Македонский хранил песни Гомера в золотом ларце, как величайшую драгоценность; а великий и благородный император Пётр объездил свет, чтобы познакомиться со всеми изобретениями человеческого ума и заимствовать лучшее из них для своего народа; если бы он не прославился далее блестящими победами, то всё же остался бы для потомства великим государем, могучим основателем российской мощи. На него хотелось бы мне походить более всех в моей ограниченной сфере деятельности, в его духе хотел бы я выслеживать источники богатства, чтобы изливать их плодотворным потоком на наш народ!
— Ребёнок говорит, как профессор, — с усмешкой сказала Елизавета Петровна, тогда как Разумовский с гордостью посматривал на мальчика. — Предоставь это другим, — продолжала императрица, качая головой, — ты рождён носить шпагу, чтобы идти во след твоим предкам и вот тем великим образцам древности.
— О, я умоляю мою всемилостивейшую императрицу, — с живостью воскликнул молодой князь, — предоставить мне идти своим путём! Может быть, я охотно выступил бы в поход на завоевание мира, если бы, подобно Александру Македонскому, был государем воинственного народа; может быть, я вместе с Цезарем простёр бы руку к владычеству над громадным государством, которое мог бы вырвать из-под власти лицемерных трусов; но я — не царь Македонии, предо мною не простирается Римская мировая империя, как соблазнительная добыча наиболее смелого и храброго: я рождён для повиновения: я — подданный...
— Подданный императрицы, — перебила Елизавета Петровна, — которая вместе с тем — твой самый преданный друг... которая поднимет тебя так высоко, как только может мечтать человеческое честолюбие.
— И всё-таки я останусь подданным, — возразил молодой князь, — и да простит мне моя всемилостивейшая императрица — пожалуй, с моей стороны это — дерзость — у меня нет охоты обнажать оружие, если моя рука должна повиноваться чужим приказаниям. Пожалуй, мне удалось бы совершить великое, — продолжал юноша с загоревшимися глазами, — если бы я мог поднять в своей руке меч царственного вождя. Но для того, чтобы рисковать собственной жизнью и ставить на карту тысячи других человеческих жизней, нужно быть царём, нужно по собственному решению и опираясь на свободную силу, стремиться всё выиграть или всё потерять. Да в тысячу раз охотнее пронзил бы я себе грудь, чем обнажать свою шпагу или сдерживать её по приказу других! Если бы сегодня, — воскликнул юноша с гневно трясущимися губами, — я был при армии моей всемилостивейшей государыни на прусской границе, то не стал бы слушаться фельдмаршала, не стоял бы в бездействии на одном месте и, будь у меня под командой хоть сотня людей, я бросился бы с этой сотней на неприятеля и предпочёл бы пасть со славою, чем вяло влачить жизнь в грустном подчинении. Между тем, — продолжал Алексей Тараканов, склонив голову, — мне пришлось бы повиноваться, если бы я был там, ведь с моей стороны было бы преступлением поступать иначе. Фельдмаршал Апраксин, может быть, тысячу раз прав в своей предусмотрительной сдержанности, но я не выдержал бы этого; а так как я не могу действовать мечом подобно Александру Македонскому и Цезарю, то и предпочитаю предоставить оружие тем, которые могут принудить себя повиноваться чужим приказаниям и спокойно и равнодушно соглашаются превращать свою шпагу в рабочий инструмент.
— Вы видите, ваше императорское величество, — вполголоса заметил Разумовский, — что кровь, текущая в его жилах, создана не для повиновения. Другие думают иначе, — прибавил он со вздохом, — другие проводят свою жизнь в недостойных забавах, а между тем они едва ли имеют более прав господствовать и повелевать, чем этот ребёнок.